Погода была чудесная, настроение ужасное, колбаса – чесночная. Йожка * сидела на столе, откусывала от нее огромные куски и жмурила глаза от удовольствия. Ей на постоялом дворе нравилось.

Я смотрела в окно и планировала убийство. Желательно, с особой жестокостью. Если бы за мысли отдавали под суд, мои мечты лет на триста каторги потянут. Но в Лягани творилась (иногда и местами) демократия: для того, чтобы за решетку попасть, надо сначала уголовное деяние совершить.

Нарушить закон никак не получалось. По очень объективным и совершенно не устраивающим меня обстоятельствам – предполагаемая жертва сбежала. Прямо накануне нашей с ним свадьбы! Бросив меня в компании колбасы и Йожки…

Колбасы этой, кстати, мне пока ни кусочка не досталось…

Я честно попыталась нашарить в душе остатки любви и хоть какие-нибудь оправдания для предателя. Нашла еще один очень хороший способ его прибить. А заодно и подопечных упырей подкормить и порадовать. Диета еще никому на пользу не шла.

В животе предательски заурчало, хотя лично жрать Вилена я все-таки не собиралась, не настолько еще озверела. С другой стороны, до возвращения блудного жениха могу и эволюционировать, так что не стоит пока загадывать.

-- Вера, кушать?

Из съедобного на столе остался только хлеб. Именно им Йожка и решила ради меня пожертвовать. Раз сама не любит, чего добру зря пропадать?

Хорошая она у меня, заботливая… не то, что женихи некоторые…

-- Все равно убью! Найду и убью! – я в ответ тоже решила поделиться, чем-нибудь окружающим не совсем нужным, но сильно накипевшим.

Йожка испуганно шмыгнула носом, переместилась на кровать и надрывно закашлялась. То ли недоеденные калории поперек горла встали, то ли моя невнятная угроза – поперек аппетита.

Обычно, в таких случаях по спине похлопать надо. Я подхватила валяющийся на полу башмак (не голыми же руками по шипам стучать) и бросилась с ним наперевес к прожорливой страдалице.

Спасательная операция провалилась, еще не начавшись: колючку мой заботливый порыв сдул и с постели, и из зоны видимости.

Я досадливо отшвырнула не пригодившееся орудие первой помощи (из-под кровати донеслось заполошное шебуршание) и пригорюнилась. Что ж за напасть такая, все от меня сбежать норовят!

Непонятая душа настойчиво требовала мести, а желудок - завтрак. Красиво страдать, когда под ложечкой сосет и в животе брюмкает, наверное, можно. Но получается только по колбасе.

Особенно, когда ее назойливым ароматом вся комната пропиталась.

Душевные терзания надо было срочно заесть. А, еще лучше, --- запить! Одиноко валяющаяся на столе горбушка хлеба насущного для починки разбитого сердца определенно не годилась. Жаль, что в этом мире шоколада нет, все-таки романтическая героиня с чесночной колбасой наперевес выглядит не слишком убедительно.

Впрочем, я на эту роль и так не гожусь, -- у нежных и трепетных книжных дев в животе не бурчит. Даже после недельной голодовки. А у меня из него сейчас такие трели доносятся, что никакими рыданьями не заглушить. Не грусть-тоска, а сплошное непотребство.

Я выругалась (то ли на Йожкин аппетит, то ли на собственную, не соответствующую канонам натуру) и пошла добывать необходимые для дальнейших страданий калории.

Кухня встретила меня тишиной, порядком, безлюдьем и полным отсутствием кого-либо живого или съестного. Ни колбасы, ни кухарки, ни хозяина…

Все остальные комнаты тоже пустовали или были заперты.

Путешественники не часто баловали своим вниманием небольшой трактирчик в глухой деревушке, и местный персонал отвечал им полной взаимностью.

Сервис тут был настолько ненавязчивым и незаметным, что обнаружить его никак не получалось.

Но я все-таки попыталась. Раз уж завтрак не идет ко мне, буду сама к нему пробираться. Сквозь тернии, двери и прочие воздвигнутые хозяином преграды.

Подзатянувшиеся поиски завели меня в тупичок за дровяным сараем. Точнее, странные звуки доносившиеся из него, -- тихое отчаянное завывание и всхлипы.

Упитанный трактирщик в узкий проход вряд ли бы пролез, да и поскуливающим его представить не получалось. Даже от потери единственной постоялицы.

Но не мимо же пройти, когда кому-то настолько плохо?

Я думала, что увижу голодного щенка или прячущегося от хулиганов котенка. Мой оставленный на Земле найденыш так же жалобно и тонко пищал, когда я его из брошенного у помойки пакета доставала.

И ведь не поленился какой-то гад, поплотнее узел завязал, чтобы совсем крохотный пушистый комочек никак не смог сам из ловушки выпутаться. Ух, как я всяких живодеров ненавижу, руки бы поотрывала!

Зато потом подобранный малыш из несчастного замухрышки в такого красавца вырос. На редкость наглого и самоуверенного. Я у него по струнке ходила и по первому же требовательному мяву за ушком чесала.

Мало того, собственную подушку каждый вечер с боями отбирать приходилось (и счет побед был обычно не в мою пользу). Пригревшийся на ней котяра сердито фыркал и защищал насиженное (а также налёженное и потоптанное) место всеми доступными средствами и когтями.

И ведь все равно отвоеванное имущество мне впрок не шло, утро на добытой подушке начиналось, как правило, не с кофе. С непередаваемого ощущения прижавшегося к уху (или носу, это уж как повезет) мохнатого кошачьего филея.

Или с тычущегося в лицо холодного мокрого носа, решившего выяснить, жива ты еще или притворяешься? А если не померла, то почему лежишь и любимого котика не кормишь? Уже полпятого утра и плевать, что воскресенье…

Но тут винить некого, сама разбаловала.

Очередного кандидата на мою любовь и постель за сараем не обнаружилось. Оно и понятно, таких дураков за все двадцать семь прожитых лет лишь двое нашлось – Вилен и кот. Один сам сбежал, от другого меня на Лягань выбросило.

Не слишком утешительная, зато доходчивая статистика.

Еще местных клопов можно посчитать, но это уж совсем от безысходности. Да и не сложится у нас с ними взаимной любви, сердцем (и всеми покусанными частями тела) чувствую.

Вместо взъерошенного несчастного зверька я увидела девочку. Тоже очень лохматую и не слишком радостную. Она сидела прямо на земле, уткнувшись носом в колени, и тихонько поскуливала.

-- Эй, ты чего ревешь? Мальчишки обидели?

Никакого ответа. Я присела рядом и попыталась приобнять горюющего ребенка за плечи. С моими ученицами на Земле это обычно помогало: они тут же утыкались мне мордочками в грудь и начинали взахлеб жаловаться на одноклассников, упорно не решающуюся задачку, не подаренную игрушку и прочие жизненные сложности. Которые через день, конечно, забудутся, но пока кажутся самой большой бедой на свете.

Незнакомая девочка повела себя иначе. Порывисто сбросила положенную на плечо руку и отодвинулась, сердито зыркая на меня сквозь падающие на лицо светлые пряди. Один глаз у нее заметно припух, краснота начинала отливать синевой, под разбитой бровью запеклась кровь.

От резкого движения рукав простенького платьица задрался, и я увидела еще одну ссадину, чуть пониже локтя. Крупные кляксы подсохшей крови, несколько темных пятен -- застарелые синяки…

Такие удары не в обычной детской драке получены, у ее сверстников на них просто силенок не хватит. Нет, тут какой-то гад постарше и поподлее отметился. Вот ведь скотина!

-- Господи, кто тебя так? – ахнула я.

Девчонка шмыгнула носом, сдвинула белесые бровки и снова покосилась на меня, с явным недоверием. Немного подумала и нехотя буркнула: -- А тебе-то чего?

Интересный вопрос. Неожиданный.

-- Надо же знать. Какого…ммм… нехорошего человека к страже тащить. Или стражу к нему. Чтобы больше он никого не обижал.