Но все, кто был в приемной, молча смотрели, как меня уводят.

Когда мы шли через плац, я увидела свой отряд. И не увидела ни одной усмешки. Все кадеты стояли напряженные, хмурые.

— Эй, она кадет военной академии! Вы не имеете права ее забирать!

Я в шоке посмотрела на... Лису. Она стояла рядом с инструктором, который ей тихо что-то выговаривал, придерживая за плечо.

Меня повели дальше к настоящей военной колонне. Только вот логотип «Метакорп» говорил о том, что это частники. Меня затолкали в бронированный вездеход, в глухой отсек без окон. Дверь захлопнулась с глухим щелчком замков.

Машина тронулась.

В темноте мне был слышен рев моторов тяжелых броневиков. Столько охраны для одной списанной кадетки? Я же не буйный преступник мирового уровня.

Прошло минут пять. Внезапно двигатель взвыл, и нас резко бросило вперед — жесткое торможение. Потом — оглушительный удар где-то сбоку, машину качнуло, я бы ударилась головой о стенку кабины, если бы не ремни безопасности моего кресла.

Снаружи загрохотало. Выстрелы. Короткие, резкие очереди, крики, еще один взрыв — ближе.

Наш вездеход рванул с места, меня вдавило в кресло. Потом — снова резкий тормоз, ремни врезались в плечи.

Дверь с шипением отъехала. Я на мгновение ослепла от яркого дневного света.

— Выходи! Быстро!

Двое в полной боевой экипировке, в наглухо тонированных шлемах, вытащили меня и почти бегом повели к машине скорой с красными крестами. Вокруг царил хаос: дым, крики команд, бегущие бойцы. Нас обогнали носилки с раненым человеком в форме «Метакорп».

Медик в стерильном халате усадил меня на откидную лавку в заднем отсеке «скорой». Быстро, почти грубо, проверил пульс, зрачки, провел сканером вдоль тела.

— Учащенное сердцебиение, в остальном — норма.

Чувствовала как меня начинает потряхивать от адреналина. Я сидела, тупо глядя перед собой. В метрах пяти стоял боец. Он резко выделялся на общем фоне. Он был крупнее, массивнее и неподвижный, как скала.

Он смотрел прямо на меня сквозь непрозрачный визор шлема. Не отрываясь. Не шевелясь. Просто стоял и смотрел.

Медик подбежал к нему, отсалютовал.

— Командир, с ней все в порядке.

Тот кивнул и тяжелой походкой направился ко мне. Остановился так близко, что я почувствовала тепло его брони и запах пороха. Все еще не могла рассмотреть лица мужчины через матово-черную пластину шлема. Мне стало не по себе от его внимания.

Он взял меня под руку — осторожно, но так, что стало ясно: сопротивление бесполезно. Он подвел меня к броневику — настоящей стальной крепости на гусеницах.

Без лишних слов подхватил на руки — одной под колени, другой под спину. Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвила его шею, почувствовав, как напряглись стальные мышцы под броней.

Дверь захлопнулась с глухим звуком бронезасова, отрезая нас от внешнего мира и суетящихся людей. Тишина. Только его тяжелое дыхание в пропахшем металлом пространстве, заставленном приборами и стойками с оружием.

Он поставил меня на ноги, но не отпустил. Одна его рука все еще лежала у меня на талии, пальцы впивались в ткань формы. Другой он смахнул со стола карты и документы.

Развернулся ко мне всем корпусом, его ладонь скользнула с талии на спину, прижала к себе, а потом, легко, почти без усилий, он поднял меня и посадил на холодную столешницу. И снова замер, смотря на меня сквозь маску шлема.

Я сидела на узком столике, зажатая между ним и бронированной гладкой стеной, не в силах пошевелиться. Сердце колотилось бешено, пульсация отдавалась где-то глубоко внизу живота.

Я попыталась слезть, уперевшись ладонями в его броню.

— Капитан, я…

Он резко, почти отрывисто, снял шлем. Я замерла.

На меня напряженно смотрел Корван Стеллос. Его лицо было искажено не то яростью, не то чем-то другим — диким и неуправляемым. Черные волосы поблескивали от пота и липли ко лбу. Глаза горели темным огнем, бликуя в полумраке.

— Куратор? — выдохнула я.

— Куратор? — рыкнул он, его голос был хриплым, полным какого-то животного напряжения. Это звучало как предупреждение.

— А-адмирал? — попробовала я снова, чувствуя, как жар разливается по щекам.

Он хмуро отрицательно покачал головой. Его взгляд, тяжелый и пристальный, медленно пополз по моему лицу, вниз, по шее, где бешено стучала жилка, скользнул по груди, талии, бедрам. О это был взгляд не куратора или адмирала. Это был взгляд голодного зверя, который наконец-то добрался до своей добычи и теперь решает, с чего начать.

Потом он начал раздеваться. Его пальцы, ловкие и быстрые, расстегнули застежки разгрузки. Разгрузка полетела в сторону первой. За ней тяжелый жилет с керамическими пластинами упал на пол с таким оглушительным грохотом, что я невольно вздрогнула.

На нем осталась одна обтягивающая черная майка, влажная после боя и льнувшая к телу. Она не скрывала, а откровенно выставляла напоказ каждый изгиб рельефного торса: мощные кубики пресса, выпуклые грудные мышцы, бугры бицепсов. Он вцепился в тонкую, упругую ткань и одним резким движением стянул ее через голову.

Он снова замер передо обнаженный по пояс. В одних камуфляжных штанах, затянутых на узких бедрах. Грудь тяжело и часто вздымалась, каждая мышца на торсе играла под кожей, блестящей от пота и напряжения. От него исходила волна чистого, мужского, сводящего с ума мускусного запаха, смешанного с порохом, потом и опасностью.

Он шагнул вперед, втиснулся между моих коленей и притянул меня к себе. Не обнял — пригвоздил. Одна его рука сомкнулась на моей спине, прижимая так, что наши тела слились воедино. Другая впилась в волосы, откинув голову назад. И его губы накрыли мои.

Это не было поцелуем. Это было заявлением. Захватом. Его губы были обжигающе горячими, твердыми, безжалостными. Они не спрашивали — они требовали ответа, заставляя отвечать тем же натиском. В этом поцелуе не было ни капли нежности. Только первобытный голод, накопленная ярость и дикое, всепоглощающее облегчение.

Его поцелуй не отпускал. Это было похоже на утоление жажды. Язык — властный и требовательный, не оставляющий выбора.

Мои пальцы впились в его плечи, и я ощутила сталь его мышц, напряженных, как туго натянутые тросы.

Он не отрывался от моих губ, пока его руки искали молнию на моей форме, нашел, расстегнул сверху донизу. Ткань разошлась, обнажая кожу.

Он чуть отстранился, его дыхание, горячее и прерывистое, опалило мое лицо.

— Если ты еще раз выйдешь из академии без моего разрешения… — Его глаза в полумраке были двумя углями, в которых плясало отражение всего, что произошло: ярость боя, ярость погони, ярость того, что могло произойти, но не произошло. — Я не знаю, что я сделаю, но тебе это вряд ли понравится.

Он выжидающе приподнял бровь, и я, шокированная его решительным тоном и тем, что ему не наплевать на меня, смогла только кивнуть в ответ на ультиматум.

Корвану этого хватило.

Его руки скользнули под мой расстегнутый комбез, нашли застежки простого армейского бюстгальтера. Щелчок. Еще один. Он стянул его с меня, отбросил в сторону.

Его взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на обнаженную грудь. Не было восхищения. Был интерес. Интерес хозяина, осматривающего свою собственность. От этого взгляда по телу пробежал холодок, мгновенно сменившийся жаром.

Его ладонь закрыла одну грудь, пальцы сжали сосок. Я ахнула, выгнувшись от наслаждения, острого, как удар тока. Он усмехнулся и повторил то же самое с другой грудью, не сводя с меня глаз. Я впилась ногтями ему в предплечья, чувствуя, как под кожей играют мускулы.

Потом он опустился на колени передо мной, сидящей на небольшом столике. Его руки обхватили мои бедра, пальцы впились в ткань штанов. Он стянул с меня штаны и трусы одним движением, сбросил на пол к остальной одежде, а потом широко раздвинул мои колени. Холод металлической столешницы впился в оголенную кожу, но я его почти не чувствовала, только жгучее смущение.