Он раскрыл папку. Зал слушал тихо и внимательно, этот вопрос давно обсуждался в частных беседах. Но не на публике.

– У меня здесь не пропагандистские листки, господа. Здесь показания, собранные независимыми журналистами и церковью. Военно‑полевые суды, вешающие подростков за то, что они хранили ружьё в доме, допросы с пристрастием, сожжённые деревни и фермы. Есть фотоснимки, и видит Бог, лучше бы я не видел этих фотоснимков.

Зал молчал. Слухи ходили один другого чудовищнее. Как оказалось, не беспочвенные, и щепотка правды заставляла невольно поверить и во все остальные, даже в откровенную ложь вроде той, что король Георг приказал зачистить Ирландию полностью, чтобы заселить её индусами.

– И вот эта империя, господа, зовёт нас в крестовый поход? За свободу и право? Империя, которая вешает мальчишек и расстреливает стариков в трёх часах плавания от Ливерпуля. В жилах пяти миллионов американцев так или иначе течёт ирландская кровь. Восемь миллионов – германцы по крови. И вы хотите сказать, что их налоги должны и дальше идти на то, чтобы Британская Империя продолжала то, что она делает? – Патрик Кеннеди пылко хлопнул ладонью по трибуне. – Я говорю: нет! Пусть Лондон сперва уберёт виселицы с ирландских площадей, а потом смеет призывать к борьбе за свободу! Ни одного американского солдата! Ни одного доллара! Пока этому не придёт конец!

Галереи потонули в шуме. Кто‑то обвинял его в сотрудничестве с германцами, кто‑то засвистел, распорядитель стучал молотком, пытаясь урезонить конгрессменов. Репортёры ломились к телефонам наперегонки, а на следующие утро все газеты от Бостона до Сан‑Франциско вышли с речью Кеннеди на первой полосе и громкими заголовками в духе «СПЕРВА УБЕРИТЕ ВИСЕЛИЦЫ». В Чикаго, Нью‑Йорке и Бостоне прошли митинги и демонстрации в поддержку Ирландии, на которых выходцы из ирландских и германских диаспор впервые за долгое время шагали плечом к плечу.

Президент Вильсон, которому за утренним чаем подали сводки новостей, шёл на выборы под лозунгом «Он уберёг нас от войны». Через час послу США в Лондоне ушла срочная депеша с призывом воздержаться от любых обещаний, а кредитные переговоры с британским правительством забуксовали окончательно. Банкиры с Уолл‑стрит не любили давать в долг тем, кого общественное мнение записало в злодеи. Особенно, когда нет большой уверенности, что злодей победит и рассчитается с долгами.

Антанта так и не дождалась парней из Висконсина. Джонни так и не взял винтовку.

Ирландия, Талламор

Об американских событиях я узнал из газет двухнедельной давности, которые раздобыл и привёз Коллинз. Читал, не скрывая собственного злорадства. История сделала ещё один резкий поворот, и США уже не сможет поучаствовать в дележе добычи после Компьенского мира. Значит, и «ревущих двадцатых» не будет.

– Понимаешь, да, что это значит? – улыбнулся я, откладывая в сторону «Нью‑Йорк Таймс» с полной стенограммой речи Кеннеди.

– Янки не придут, – ответил Мик. – По крайней мере, сейчас.

– Точно. Англия осталась одна. Франция трещит по швам, фронт уже в предместьях Парижа, и никакие такси в этот раз не помогут. Россия… – я вздохнул, понимая, что отчасти и сам виноват. – Там позиционная война, ни туда, ни сюда, царь никак англичанам не поможет, сколько бы они не требовали наступать. Англия осталась одна против кайзера, а мы висим у неё на ноге, как маленькая злобная собачонка. Значит, она будет от нас избавляться, пусть даже ценой уступок. Спорим на шиллинг, что дипломат объявится до конца недели?

Шиллинг я проспорил. Первым явился немец.

Официальный представитель имперского министерства иностранных дел граф фон Ведерн приплыл на наш благословенный остров ночью, на рыбацком баркасе, тайком, чуть ли не в трюме, чем был страшно недоволен. Но его трудности меня не волновали, зато бумаги, которые он привёз в непромокаемом пакете, стоили всех пережитых лишений. Проект акта о признании независимости. «Германская империя признаёт Ирландскую республику в качестве суверенного и независимого государства…» Я перечитал эти строки трижды.

– Берлин ждёт от вас одного, – сухо пояснил фон Ведерн. – Подтверждения, что вы контролируете территорию, на которую претендуете. Пустая формальность, как вы понимаете. Капитан‑лейтенант Канарис хорошо о вас отзывался в своих докладах.

– Передайте герру капитан‑лейтенанту мою благодарность. Коньяк был превосходен, – сказал я. – А в Берлин передайте, что территорию мы контролируем почти всю. За исключением той, на которой сидят люди, которые скоро затребуют мирные переговоры.

Посланники из Дублинского замка явились в понедельник, и я молча отдал Коллинзу честно выигранный шиллинг.

Они прошли через линию постов, на автомобиле с белым флагом, Джон Диллон собственной персоной, а с ним – сухой джентльмен с породистым лошадиным лицом, полномочный представитель Его Величества, назвавшийся лордом Робертом Сесилом.

Британцы явились торговаться. Сами.

Симметрия выходила почти издевательская. Германский посланник пробирался к нам тайком, под покровом ночи, в мокрой рыбацкой робе, а британский катил в открытую, по хорошей дороге, под белым флагом, который раньше англичане предпочитали видеть с нашей стороны. Рассказал бы мне кто об этом весной, в Дублине, я бы рассмеялся тому в лицо.

Военный совет собрался тем же вечером, и началось то, что я терпеть не мог. Все понимали, что такой шанс – всего один, другого не будет, и все боялись запороть дело, не зная, с какой стороны теперь к нему подступиться.

Тень Оуэна Макнила висела над этим заседанием, пусть даже никто и не называл его имени. Трибунал прошёл, приговор был вынесен, но я настоял на том, чтобы казнь отложить до конца войны, чтобы не делать из него знамя для всех тех, кто колеблется. Живой и невредимый он безопаснее, чем мёртвый. Но осадочек всё равно остался у всех, и вопрос о том, кому доверить переговоры с британским посланником, теперь стоял особенно остро. Один предатель в Совете уже нашёлся. Никто не говорил это вслух, но мысль витала в воздухе.

– Мы решили. Поедешь ты, – заявил мне Кларк.

– Нет, – отрезал я.

– Это ещё почему? Ты ведёшь войну. Ты и закончишь, – сказал он.

– Во‑первых, мне гораздо спокойнее живётся, когда я в тени. Моего лица никто не видел, и пусть так будет и впредь. Меньше будет охотников за пятью сотнями фунтов, – сказал я. – Во‑вторых, ты что, хочешь, чтобы я набил этому негодяю морду и война затянулась ещё на семьсот лет? Ты меня знаешь, я набью.

Кларк усмехнулся.

– Плакаты о моём розыске до сих пор выходят без фотографии. Если переговоры сорвутся, пусть лучше с англичанами и дальше воюет призрак, – добавил я. – И ещё. Мир, подписанный солдатом – это капитуляция. Мир, подписанный политиками – уже больше напоминает дипломатию. Пусть едут те, кто уже ездил. У них есть опыт. А я, если потребуется, подскажу, что делать.

На том и порешили. А всю ночь перед первым заседанием я просидел с делегатами за столом, инструктируя их по каждой мелочи.

– Запомните, а лучше запишите. Они приехали не потому, что хотят мира. Они приехали, потому что хотят поскорее от нас отделаться, на время. Вернуться к этому вопросу, когда руки у них будут развязаны, – сказал я. – Время сейчас работает на нас, поэтому не бойтесь встать и уйти, если условия будут неприемлемыми, а они будут, как минимум, в первом раунде. Второе их предложение тоже будет дерьмом, но его можно хотя бы выслушать. Начиная с третьего уже можно работать.

– А если они предложат статус доминиона? – спросил Макдона.

– Обязательно предложат, – сказал я. – И самоуправление предложат, и свой парламент, но с присягой королю и генерал‑губернатору. К чёрту доминион, однозначно, мы не торгуемся за ошейник и цепь подлиннее. Мы хотим снять его совсем. Ещё одно, остров не делится. Совсем. Ольстер наш, и точка. Если уступим хоть немного по Ольстеру, это будет мина, заложенная под фундаментом будущего государства.