Англичане, не встречая сопротивления, начали высовываться всё чаще, но я не спешил. Наоборот, мы здесь тянем время, чтобы парни из первого батальона могли спокойно пробраться на ту сторону.

– Огонь! – снова приказал я, когда энтузиазм англичан понемногу начал затихать.

Солнце слепило их, зато перед нами они были как на ладони. Вскоре, конечно, это преимущество исчезнет, вместе с последними лучами солнца, но мы пользовались, пока могли.

Постреляли ещё немного, пока не опустились сумерки, густые и мрачные, кажущиеся ещё мрачнее из‑за криков раненых в темноте.

– Надеюсь, мы не зря жгли патроны, – высказался Мэлоун, осторожно поглядывая в сторону дороги на Кингстаун.

– Я тоже, – хмыкнул я в ответ.

Когда всё затихло, мы вернулись в контору. Шон Макдермотт вновь перебивался пустым чаем, и мы вновь не стали отказываться. Керосинку зажгли, чтобы не сидеть в потёмках, но фитиль прикрутили немного, с топливом тоже не всё гладко. В полумраке сидели молча, слушая, как со стороны британской гавани доносятся частые выстрелы. Маккормик пил чай, обхватив кружку своими лапищами, Коллинз писал что‑то в блокнотике, то и дело почёсывая затылок. Макдермотт нервно постукивал тростью по паркету.

Я смотрел в разбитое окно и думал. Думал про Неда Дейли, самого молодого из командиров, умного, храброго ирландского парня, вынужденного тратить свою молодость на борьбу с британцами. Я мог только надеяться, что у него всё пройдёт гладко. Инструктаж я провёл, остальное в его руках.

Кингстаун – это не тесные городские улочки, это большая гавань. Много открытого пространства, много британских военных, флотских. Даже малая ошибка может обернуться большой неудачей, и каждый отдалённый выстрел за окном заставлял меня нервничать. Гораздо больше, чем прежде, потому что это я отправил его туда. Мне было бы гораздо легче, если бы я пошёл сам, но умение делегировать задачи ничуть не менее важно, чем другие навыки. И чем выше ты забираешься, тем оно важнее.

Часа через два к нам прибежал мальчишка‑посыльный. Взмокший от пота, тяжело дышащий.

– Мистер О’Хара здесь? – выдохнул он, спрашивая всех четверых сразу.

– Это я, что случилось? – я даже поднялся на ноги.

– Донесение. От мистера Дейли, – переводя дух, ответил паренёк.

И дрожащими руками протянул мне сложенную вчетверо записку.

Я развернул, вчитался в прыгающие строчки, написанные торопливо, наспех. Бумага кое‑где оказалась даже проколота карандашом, писали на весу или на спине товарища.

«Подожгли склады и казармы, пристань повреждена. Есть потери четверо пятеро убито, семь раненых, отходим назад к городу, за нами хвост, пришлите кого‑нибудь встретить у Рингсенда. Дейли»

Я глубоко вдохнул и выдохнул, прикрыл глаза.

– Что там? – нетерпеливо воскликнул Коллинз.

– Они справились, – тихо сказал я.

Не без потерь. Но справились.

Мальчишку отпустили, отправили на Главпочтамт с этим же донесением. Напоили чаем, который он выхлебал одним залпом, строго наказали бежать прямиком к штабу и принялись решать, что делать дальше.

– Мик. Бери десяток людей у Мэлоуна и дуйте к Рингсенду, – распорядился я.

То есть, к самым докам, в устье реки. Там и пушки с «Хельги» помогут, если понадобится. Рингсенд в пределах их досягаемости, скорее всего, Дейли отправился именно туда не просто так.

– Понял, выдвигаемся, – кивнул Коллинз.

Он подхватил фуражку, поправил кобуру на поясе и вышел в ночь. Шон Макдермотт задумчиво посмотрел ему вслед.

– Мы оттягиваем неизбежное, – мрачно произнёс он.

– О чём ты? – нахмурился я.

– Кингстаун быстро восстановят. Может, уже завтра. А мы потеряли пятерых, – тихо сказал он.

Так, а вот это нужно пресекать. Пессимизм ещё никому на пользу не пошёл, только наоборот. Он лишает людей воли к сопротивлению.

– Знаешь басню про лягушку в молоке? – сказал я. – Пока барахтаемся – будем жить. Как только сложим лапки – утонем и помрём все до единого, мы уже заработали себе на смертную казнь, если рассматривать дело по британским законам. А я ещё пожить хочу.

Макдермотт слабо улыбнулся. Кажется, он уже начал терять веру, тот самый революционный запал. После боёв на Маунт‑стрит немудрено, англичане показали себя здесь во всей красе. И если даже один из лидеров восстания начал сомневаться, про рядовых добровольцев и говорить нечего.

Нет, призывы сложить оружие ещё не звучали. Но такие же задумчивые взгляды я точно уже встречал. Люди взвешивали все «за» и «против», но пока аргументов за продолжение борьбы находилось чуть больше.

К полуночи явился ещё один курьер.

Я уже почти заснул, прислонившись к стене, как вдруг в дверь тихонько постучали. За револьвер я схватился ещё до того, как осознал происходящее.

– Открыто, – сказал я.

Тощий подросток в пальто с чужого плеча, видно, чей‑то брат или племянник, вошёл осторожно, осмотрелся в полумраке. Нашёл меня взглядом, протянул записку.

– Из штаба. Вызывают, – коротко пояснил он.

Я повернулся к огню керосинки, развернул послание, написанное аккуратным почерком Уильяма Пирса.

«На почтамт. Немедленно. Патрик.»

Я даже повертел записку в руках, может, что‑то написано с другой стороны. Но нет.

– Это всё? – спросил я.

– Да, сэр, – ответил посыльный.

– И на словах ничего не велел передать? – удивился я.

– Нет, сэр, – помотал головой парнишка.

Я встал и потянулся, одёрнул китель. Ещё одна бессонная ночь, и я начну потихоньку звереть.

– Шон, Шеймус. Может, сходим все вместе? – предложил я.

Макдермотту не помешает проветриться немного, сменить обстановку. А Шеймус для усиления, мне было гораздо спокойнее, когда он находился рядом.

– Можно. Меня здесь ещё вчера должны были сменить, – сказал Макдермотт.

– Если надо, то пойдём, – зевнул Шеймус.

Надо, Шеймус, надо.

Курьер нас не дождался, убежал раньше, и мы, предупредив лейтенанта Мэлоуна, отправились к штабу восстания по тёмным дублинским улицам. Фонари не горели, в окнах свет тоже встречался редко. Город замер в ожидании новых ударов, ставни закрыты, витрины заколочены, двери заперты. В Дублин приходила революционная разруха.

Свет нам давала подслеповатая бледная луна и костры на баррикадах. Собственно, мы и шли от одного костра к другому, здороваясь с часовыми по очереди. Нас узнавали в лицо, пропускали без задержек, даже сейчас, ночью, хотя во всём городе действовал комендантский час, и простым дублинцам рекомендовано было сидеть дома.

В компании хромого Макдермотта идти оказалось ещё дольше, так что к почтамту мы подошли только минут через сорок. Это несколько разнилось с желанием Пирса видеть меня немедленно, но я не собирался мчаться, сломя голову, по первому зову. Готов поставить шиллинг, что вызывают меня опять по какой‑нибудь ерунде.

В холле почтамта нас встретил Уильям Пирс.

– Майкл, наконец‑то! – воскликнул он. – О, привет, Шон.

Пожали руки. Уилли потащил нас к лестнице на второй этаж, нетерпеливо, словно он уже давно караулил нас в холле, среди отдыхающих добровольцев и снующих туда‑сюда посыльных. К кабинету начальника.

Шеймус остался внизу, его присутствие не требовалось, а вот мы с Шоном поднялись за младшим Пирсом. Кабинет был полон народа, в нём было душно, накурено и жарко.

– А вот и он, – язвительно произнёс Джозеф Планкетт, таким тоном, словно достал меня за шкирку из мусорного ведра.

Планкетт сидел за столом, бледный и злой, как привидение, Коннолли дремал в кресле у стены, но проснулся, едва мы зашли, и теперь растирал глаза. Кент ходил вдоль стены у окна, то и дело поглядывая наружу, Кларк угрюмо сидел в уголке. Пирс, опустив плечи, сидел в кресле начальника с усталым и потерянным видом. Макдона где‑то отсутствовал.

– Добрый вечер, джентльмены, – сказал я. – Или доброй ночи?