^{А это уже Ирландские добровольцы, фото 1915 года, после раскола движения. Грозно смотрят, как будто бы спрашивая, а не англичанин ли ты часом?}

Весь следующий день я потратил на подготовку речи. Сочинял и репетировал, закрывшись в своей каморке на втором этаже, чтобы произвести ровно то впечатление, какое должен произвести.

Раньше я на подобных мероприятиях не выступал, да и вообще старался держаться подальше от политики, но если подумать, речь на митинге ничем особо не отличается от презентации проекта совету директоров или потенциальным партнёрам. Есть идея, есть необходимость её продать. Пожалуй, здесь даже проще. Можно играть на популизме и самых простых человеческих чувствах, да и донести идею толпе рабочих легче, чем убедить потенциальных инвесторов расстаться с деньгами. К тому же аудитория уже этим идеям сочувствует.

Поэтому я ходил из угла в угол, активно жестикулируя и повторяя тезисы, чтобы выстроить безупречную презентацию своего проекта, который я условно назвал «освобождение Ирландии».

Первое правило — перетянуть толпу на свою сторону, выдать несколько тезисов, с которыми согласны все, вроде того, что вода мокрая, а небо голубое. Дай человеку согласиться с тобой хоть в чём-то, желательно, несколько раз, и ему подсознательно легче будет согласиться со всем остальным.

Затем обозначить проблему и препятствие. Обезличенное, но устранимое. Желательно так, чтобы толпа потом не пошла громить английские кварталы и вешать захватчиков на фонарях сразу после митинга.

А в финале предложить решение. Не обязательно логичное, достаточно, чтобы оно хотя бы звучало логичным. Здесь руководят уже эмоции, а не логика и холодный расчёт. Толпа к этому моменту должна быть уже разогретой, чтобы в едином порыве начать славить вождя или проклинать ненавистных узурпаторов.

И вот теперь я выстраивал свою речь по этому образцу, подбирая и шлифуя каждое слово.

Стены здесь были тонкие, так что спустя несколько репетиций я нарвался на заинтересованный взгляд миссис Даффи, стоило мне только спуститься вниз.

— Мистер О’Хара, постойте, — торопливо сказала она, заметив, что я нахлобучил кепку и собрался на улицу.

— Я помню про долг, миссис Даффи, скоро деньги будут, и я расплачусь за всё разом, — сказал я.

— Замечательно, мистер О’Хара, но я не об этом, — смутилась она. — Прошу прощения, но с кем это вы говорили у себя в комнате?

Я замер, в недоумении глядя на хозяйку, которая обеспокоенно теребила рукава своего длинного строгого платья.

— Я был один, — хмыкнул я.

— Вот как? — удивилась она.

— Репетировал речь для завтрашнего митинга, — пояснил я. — Он будет в парке Святого Патрика, возле собора.

Миссис Даффи удивлённо заморгала, словно я вдруг сделал обратное сальто прямо в гостиной.

— Вы не подумайте, я не подслушивала, просто стены здесь очень тонкие, и… — забормотала она.

Вот от чего скрипели половицы за дверью. И что-то мне подсказывало, что она прослушала речь от начала и до конца.

— Пожалуй, я репетировал слишком громко, прошу меня простить, — улыбнулся я.

— Ничего, ничего, вы никому не помешали, — замахала руками миссис Даффи.

— Приходите тоже, зовите друзей и знакомых, — сказал я.

Её политические взгляды оставались для меня тайной, но миссис Даффи была ирландкой и католичкой, а значит, целевой аудиторией моего воззвания. И, судя по её взгляду, оно подействовало.

— Я подумаю, мистер О’Хара, благодарю за приглашение, — благосклонно кивнула хозяйка.

Кажется, я только что заработал несколько очков в её глазах. Можно, наверное, ещё немного повременить с оплатой, пусть даже часть долга я уже закрыл.

Пройтись я решил до бакалейной лавки, и по дороге занимался тем, что подмечал самые неприглядные детали трущоб Ист-Уолла, чтобы сделать свою речь ещё ярче. Иногда одной такой детали достаточно, чтобы нарисовать весь образ, как ковёр, задающий стиль всей комнате.

Босоногие дети играли в какое-то подобие орлянки в переулке, ярко размалёванные девушки предлагали себя за несколько пенсов, криминального вида мужички искали, до кого бы докопаться. Трущобы, одним словом, хоть здесь дома викторианской эпохи и соседствовали с лачугами городской бедноты. И кто виноват, что народ здесь живёт именно так? Само собой, англичане, а не они сами. Никто не любит брать на себя ответственность, когда можно переложить её на внешнего врага.

И отчасти англичане и в самом деле были в этом виновны, ограничивая ирландцев и католиков в правах, сгоняя крестьян с земли, предлагая самую низкую ставку и так далее. Относились как к вонючим дикарям, унтерменшам.

В бакалее я купил скромный набор бедного ирландского рабочего. Полфунта чая, кусок маргарина и немного сахара, а в булочной взял хлеба. Мясо на столе небогатого дублинца могло появиться только по праздникам, для готовки требовалось дорогое топливо и уйма времени, так что питаться приходилось чем попало, жирами и углеводами. Зато к чаю тут у всех отношение было особое. Пусть он был дорогим, но почти все, кого я знал, предпочли бы остаться без ужина, но не без чашки чая. Вот и мне пришлось перейти на такой же рацион.

А на следующий день я, заучив свою речь наизусть, отправился к собору Святого Патрика. Чуть заранее, но не потому что хотел прибыть самым первым, а потому что не мог усидеть на месте.

Близился ещё и день Святого Патрика, национальный ирландский праздник, и на этот день у «добровольцев» планировался парад. В нём я тоже собирался поучаствовать, но это будет чуть позже, а пока — митинг, один из многих, почти регулярных митингов.

Напротив главного дублинского собора раскинулся парк с парой фонтанов и начинающими зеленеть лужайками, и туда уже потихоньку подтягивался народ. Каменная башня возвышалась над парком, дорожки были вымощены брусчаткой, приятное место, чтобы прогуляться и подумать о чём-нибудь, но сейчас меня волновало кое-что другое. Парк был обнесён кованым забором. Препятствие, конечно, чисто символическое. Но если полиция вдруг задумает винтить участников митинга, ей будет нужно всего лишь перекрыть выходы.

Я прошёлся по дорожкам, оценивая ситуацию. Мероприятие ещё не началось, но я был не единственным, кто ждал его начала. Компания студентов сидела на траве, несколько девушек из «Совета ирландских женщин» шокировали общественность появлением на публике в брюках, пара джентльменов в котелках и ладно скроенных костюмах громко спорили о законности вооружения ольстерских протестантских формирований. Я выискивал хоть кого-нибудь знакомого среди прибывающих людей. Это ещё не толпа, но люди потихоньку сюда тянулись.

Мне даже стало немного не по себе, стоило лишь подумать о том, что мне предстоит выступить перед всей этой революционной братией. Но я быстро взял себя в руки. У меня бывали и более напряжённые выступления, когда, например, нужно было презентовать стартап людям, ничего не понимающим в современных технологиях.

Среди прибывающего народа мелькнуло знакомое голубое платье, и я всмотрелся повнимательнее. Точно, это Эбигейл О’Ши собственной персоной. В компании какого-то напомаженного франтоватого типчика в шляпе, кремовом костюме и с окладистой бородой. Я без всякого стеснения направился к ним навстречу.

— Мисс О’Ши, — приподнял я свою кепочку, демонстрируя бритую башку, повернулся к её спутнику. — Сэр.

На прелестном личике Эбби промелькнуло заметное неудовольствие, но она нашла в себе силы натянуть на лицо улыбку.

— Мистер О’Хара, не ожидала вас здесь встретить, — сказала она.

Её спутник смерил меня убийственно-холодным взглядом, словно я только что наблевал ему на ботинки. Представиться он даже и не подумал.

— Вы здесь по работе или…

— Репортёр всегда на работе, мистер О’Хара, — сказала девушка. — Но вообще, мне интересно послушать. Надеюсь, мистер Пирс не забудет в этот раз упомянуть Ирландскую гражданскую армию и её роль в борьбе за права ирландских рабочих.