– Так я и думала, – загадочно улыбнулась она. – Знаешь, когда мы встретились у Либерти‑холла, я подумала, что ты просто обычный наглец и хам, каких на улицах тысячи. А потом читала сводки и думала, пыталась совместить, этот наглец – человек, за которым гоняется вся британская армия.

– Я наглец и хам, так и есть, – усмехнулся я. – И уже не поменяюсь.

Она засмеялась и шлёпнула меня ладошкой по груди.

– А я ведь почти разгадала тебя, Майкл‑из‑Килмаканога, – сказала она. – Думала, что разгадала.

– И что именно? – хмыкнул я.

– Ты… Глупо прозвучит, наверное… Но ты словно, не знаю, откуда‑то из совсем далёких краёв. И всю жизнь занимался не тем, что бил кувалдой по гайкам, а тем, что делаешь сейчас, – неопределённо помахав рукой, сказала она, и я похолодел внутри от того, насколько близко она подобралась к истине.

– Кувалдой бьют по заклёпкам, – сказал я. – Горелкой их греют докрасна, а потом…

– Неважно! – фыркнула Эбби. – Я говорю о…

Я притянул её к себе и нежно поцеловал. Иногда это лучший способ заставить женщину замолчать. А ещё через пару мгновений, кажущихся вечностью, ей стало не до расспросов.

Конференция открылась в Круглом зале Мэншн‑хауса, официальной резиденции лорда‑мэра, под вспышки фотокамер и скрип журналистских карандашей. Я на конференции, разумеется, не присутствовал. Всё тот же призрак, всё та же комната с занавеской, всё те же вечерние доклады делегации.

Англичане пытались теперь отыграть то, что проиграли в Мейнуте. Про независимость и речи не было, спорили теперь о её цене. Лорд Сесил выставил счёт, дескать, Ирландия, как бывшая часть империи, должна принять на себя ещё и соразмерную часть имперского государственного долга. Астрономическая сумма, неподъёмная для молодой республики, и это больше смахивало на требование контрибуции, несмотря на то, что мы не были проигравшими.

По моей подсказке делегаты выкатили Сесилу встречный счёт. За семьсот лет оккупации, за Великий Голод, за резню Кромвеля, за сожжённые во время боевых действий посёлки и фермы. В итоге сошлись на том, что обе бумаги отправились в корзину.

Потом пошёл торг за порты и морские базы. Лондон требовал «временного» сохранения за собой баз в Квинстауне, Лондондерри и на острове Холбоулин. Тут я велел стоять насмерть, нет ничего более вечного, чем «временное», а чужая база на твоей земле – это поводок, за который они будут регулярно дёргать. От этого требования отбились, разменяв на право приоритетного обслуживания британских судов в наших портах.

Под конец переговоров лорд Сесил попытался провернуть ещё один фокус, предложив включить в договор пункт о «защите интересов протестантского населения». Главой англиканской церкви был король, и под предлогом заботы об ольстерских протестантах Лондон хотел вечно совать нос в наши дела.

Изящное решение предложил Коннолли, и мы ответили Сесилу, что всем гражданам Республики будут гарантированы равные гражданские и религиозные права. Это вписали в договор, не как гарантии перед короной, а как гарантии перед собственным народом. Конституция, всеобщие выборы, представительство для всех общин, независимо от вероисповедания и происхождения. Будь ты хоть негр преклонных годов. Защита со стороны не потребуется, Республика в состоянии сама защитить всех своих граждан. Сесил так и не нашёл, к чему здесь придраться, и вынужден был уступить, этот пункт вошёл в договор в нашей редакции.

Потом договорились об амнистии, с обеих сторон, обоюдная и полная, и под неё попали не только ирландцы, сидящие в британских тюрьмах, но и наши заключённые. И Майлз Хикок, и даже Оуэн Макнил, которому мягко, но настойчиво предложили эмигрировать в САСШ, в Бостон, где ему дали профессорскую кафедру. Пусть лучше читает лекции там, это у него получается лучше, чем плести заговоры или управлять штабом.

Седьмого числа договор подписали. Своими глазами я этого не видел, наблюдал из окна за площадью перед Мэншн‑хаусом. Толпа на площади вдруг качнулась, загудела и взорвалась торжествующим рёвом, от которого задрожали стёкла. Всё. Подписано. Ирландия свободна, и не в наших мечтах, не в стихах Пирса, а официально, по договору с бывшими хозяевами. С печатями и подписями.

Вечером делегация в полном составе ввалилась ко мне, Пирс с рукой на перевязи, Макдона в офицерском кителе, Коннолли с тяжёлой тростью в руке, сияющие, немного поддатые. Пирс с видом триумфатора положил на стол папку с подписанным договором. Коннолли выудил из кармана бутылку виски, нашего, из Талламора, откупорил и разлил по стаканам на четверых. А я подумал, что для такого повода одной будет мало.

– Просто прочтите, – попросил Пирс. – Вслух не надо, мы его уже читали.

Я начал читать. Они смотрели на меня и молчали, наблюдая за мой реакцией. И пусть я старался держать лицо, где‑то на середине, на положении о выводе войск, я почувствовал, как к горлу подкатывает комок.

– Даже не верится, чёрт побери, – выдавил я, возвращая папку.

– Это точно, не верится, – улыбнулся Пирс. – Но это факт. Документально подтверждённый. Ирландия свободна. Мы сделали это.

– Точно… Сделали, – ухмыльнулся я.

Официальное признание из Берлина пришло через полторы недели после подписания договора, и привёз его всё тот же граф фон Ведерн, но уже не под покровом ночи, в трюме рыбацкого баркаса, а официально, с помпой, при полном параде, в автомобиле под имперским штандартом. Независимая Ирландия была теперь признанным государством, а не кучкой бунтовщиков, так что можно было заходить через парадный вход. Вслед за ним признание республики прислали Вена и София, чуть позже – Стамбул, а за ними потянулись нейтральные государства вроде Швеции и Швейцарии.

Церемонию встречи устроили в том же Круглом зале Мэншн‑хауса. Патрик Пирс, всё ещё с рукой на перевязи, принимал послов так, словно всю жизнь только этим и занимался, и только я, стоя в задних рядах, видел, как у него дрожат пальцы здоровой руки. Рядом с ним маячил Роджер Кейсмент, наш новый министр иностранных дел, и лучшей кандидатуры на эту роль трудно было сыскать. Бывший британский консул, рыцарь, насмотревшийся на зверства метрополии в Африке, говорил с послами на их языке, как равный с равными.

Я смотрел на флаги, на вспышки фотокамер, на дипломатов во фраках. И думал, что мы только что вписали Ирландию в новый мир, тот, которого в моих учебниках не было. Мир, в котором побеждает кайзер, где Антанта разваливается под ударами германской военной машины, где Америка осталась нейтральной, а вместо Лиги Наций, скорее всего, родится германская Миттельевропа. Я приложил к этому свою руку, нить прежней истории оборвалась, и мне теперь предстояло жить дальше в мире, который я сам и создал. Может, он будет лучше прежнего, может, нет. Можно было только гадать.

Жить, не зная, что будет дальше, было странным образом одновременно и легко, и сложно.

Англичане потихоньку грузились на корабли в Дун‑Лэаре, который уже переименовали из Кингстауна, вернув ему древнее ирландское название. Хотя многие вывески и указатели ещё не поменяли.

Я приехал на это посмотреть, не из злорадства, а потому что хотел своими глазами убедиться, что это взаправду.

Уходили они красиво, этого не отнять. По‑военному, стройными колоннами, под оркестр, наигрывающий что‑то бравурное и бодрое, вопреки общему настроению. Большая часть этих солдат отправится затыкать дыры на падающем Западном фронте, и перспектива сражаться против германских цеппелинов и крупнокалиберной артиллерии пугала даже тех, кто выжил в боях за Дублин.

Скрипели лебёдки, ржали упрямые лошади, не желающие подниматься по сходням. Грузовики с военным имуществом тарахтели моторами в длинной очереди, пока на корабли грузили пушки, те самые, что обстреливали город. На рейде так и маячил крейсер, готовясь охранять транспорты и доказывая, что сам по себе флот ничего не может сделать, а царицей полей всё ещё остаётся пехота.