– Тихо! – рявкнул я и ударил ладонью по столу.

Спор прекратился, повисла звенящая тишина.

– Джентльмены, – сказал я. – Вы правы оба. И неправы в одном. Прежде, чем решать, какой будет Республика, эту самую Республику нужно освободить. Напомню вам, идёт война, противник по‑прежнему силён, коварен и опасен. Уверен, вам сейчас рукоплескал бы весь Лондон, увидь они эту сцену.

Оба нахмурились, пристыженные.

– Разделять и властвовать Британия умеет лучше всего, как и загребать жар чужими руками, – продолжил я. – И вы сами сейчас пытаетесь подкинуть им козырей. Вы хотите решить за весь народ, как ему жить дальше, сидя вшестером в Талламоре. Что‑то я не припомню, чтобы народ Ирландии доверил вам это право. Он доверил вам сражаться, вести людей в бой.

– И что вы предлагаете, О’Хара? Забыть о борьбе за наши права? Вы сами из рабочих, Майкл, – фыркнул Коннолли.

– Что я предлагаю? Известно что. Отложить этот спор до конца войны. Полностью отложить. А когда последний англичанин сядет на пароход до Ливерпуля, провести всеобщие выборы. Честные, – сказал я, хоть и не верил в саму возможность проведения честных выборов. – Пусть каждый выскажет своё мнение по будущему устройству страны. Вот это и будет свобода. А решать вшестером, зелёный флаг будет реять над островом, или красный, это такая же тирания, как и власть британской короны.

Стало тихо. Настолько, что до нас донеслись отзвуки песни снаружи, кто‑то пел «Боже, храни Ирландию». Немного невпопад, немного пьяным голосом, но мы послушали. Кларк кивнул, за ним – Макдона. Коннолли хищно усмехнулся.

– Ладно. Это справедливо. Выборы так выборы, я уверен, что народ выберет всё правильно, – сказал он.

– Непременно выберет, и это будет не красная тирания, – сказал Пирс. – После победы всё решится.

Раскол никуда не делся, лишь затаился на время, чтобы дождаться своего часа. Но повлиять на исход войны он уже не сможет, и британцы не смогут воспользоваться им сейчас, когда это им нужнее всего.

Совет напоследок договорился о следующем собрании, на хуторе под Идендерри, начал расходиться по одному. Я ещё немного поболтал с Кларком, интересуясь, как он выжил в Дублине, с Коннолли, про его ранение и лечение. В дверях вдруг возник Майкл Коллинз. Тяжёлый взгляд говорил сам за себя – что‑то произошло.

Но он не стал говорить при всех, отозвал меня в соседний кабинет, бывший обиталищем какого‑то британского чиновника, и до сих пор пахнущий чаем и чернилами.

– Нашёлся крот, – тихо сказал он, и в голосе сквозило страшное разочарование.

– И кто же? – хмуро спросил я, внутри себя готовый к самому худшему.

Вместо ответа он положил на стол туго скрученную маленькую записку. Я развернул, прочитал. Внутри неё маленьким убористым почерком было выведено время и место следующего заседания Военного совета. На хуторе под Идендерри. То самое, о котором мы договорились пять минут назад. Адресована записка была коменданту дублинского гарнизона.

– Взяли курьера при попытке выскользнуть из города, – сказал Мик. – Мои ребята давно за ним приглядывали. А вот кто ему эту записку написал…

Он помолчал. Я видел, как тяжело ему даётся этот разговор, и не торопил. Сам расскажет, как будет готов.

– А ведь давно текло, с самого Дублина, – поморщился он. – Я долго копал. И накопал. Стал подсовывать каждому немного разные сведения, понимаешь? Остальное было уже делом техники. Сейчас увидишь.

Дверь скрипнула, на пороге показался Оуэн Макнил, бледный, но держащийся гордо и независимо, несмотря на вооружённый конвой и связанные за спиной руки.

Я смотрел на него и молчал. Конечно, кто же ещё. Основатель «Ирландских добровольцев». Злости не было, только холодная безмерная усталость. Можно было и раньше понять. Этот человек с самого начала твердил, что мы безумцы, что у нас ничего не получится. Он не верил в победу даже тогда, когда перелом в войне наконец наступил. Такие предают не за деньги или чины, такие предают из твёрдой уверенности в том, что делают благое дело. Что только он видит истинное положение вещей, а вокруг – одни безумцы и фанатики.

– Почему, Оуэн? – тихо спросил я.

Он вскинул подбородок и посмотрел мне в глаза так, словно я был его личным врагом номер один.

– Потому что вы продали Ирландию кайзеру, – медленно прошипел он. – Вы залили Ирландию кровью. Англия предлагала мир, настоящий мир, нужно было всего лишь пойти на небольшие уступки, но нет! Вы решили, что война до последнего ирландца это то, что нужно стране. Видит Бог, если бы мне пришлось, я бы сделал это снова.

Он действительно в это верил. И где‑то в глубине души я вдруг подумал, что на самом деле он мог быть прав, а мы – нет. Можно было пожертвовать восьмерыми людьми, и тогда крови пролилось бы гораздо меньше, и с ирландской стороны тоже. И в Европе бы всё пошло так, как должно было. Я продал кайзеру не только Ирландию, но и весь мир целиком. Ради одного острова.

Я задавил эту мысль в зародыше.

– Уведите его. Оставить под стражей, трибунал завтра с утра, – сказал я.

Макнил посмотрел на меня, как на грязь под ногтями, так, как умеют смотреть только британские лорды, пусть он даже не был ни британцем, ни лордом. Его увели.

Когда об этом узнали остальные, они даже сначала не поверили. Для Пирса это стало настоящим ударом. Сперва он долго молчал, а потом подошёл ко мне и заглянул в глаза.

– Оуэн был с нами с самого начала… Мне казалось, что он и добровольцы это единое целое, он жизнь положил на организацию, на гэльскую лигу, на возрождение Ирландии… – проговорил он с потерянным видом. – Неужели иначе никак?

– Можно. Можно отпустить его, и тогда мы все перестреляем друг друга ещё до выборов, о которых недавно договорились, – сказал я. – Закон суров, но это закон. В военное время измена карается смертной казнью. Это закон Республики, и не я его придумал.

Пирс не нашёлся с ответом и ушёл, ссутулившись, как будто ноша ответственности на его плечах стала только что вдвое тяжелее. А я подумал, что кому‑то, видимо, на роду написано быть предателем. Это Макнил отменил восстание в последний момент, в той истории, которая уже не случилась. Отменил и, по сути, обрёк его на поражение куда более горькое, чем могло бы быть.

Рано или поздно всякая революция пожирает своих детей. Хоть французская, хоть русская, хоть ирландская. И наша только что уселась обедать.

Североамериканские Соединённые Штаты, Вашингтон, округ Колумбия, Капитолий

Конгрессмен Патрик Кеннеди готовился выйти к трибуне. И пусть он уже десятки, если не сотни, раз выступал перед Конгрессом, сегодня он волновался, как в первый раз. Содержимое тонкой папки в его руках он знал наизусть, как и подготовленную речь, и всё равно волновался. Потому что эффект от этой речи ожидался поистине разрушительный.

Родился он в Массачусетсе, но о своих ирландских корнях не забывал. И опирался как раз на иммигрантов‑ирландцев. Голытьбу, простых работяг, многие из которых даже по‑английски почти не говорили. И все они требовали от него выступить с этой речью. Не напрямую, никому из них и в голову бы не пришло требовать что‑то от конгрессмена. Просто Патрик Кеннеди видел их взгляды, видел добровольцев, отправляющихся обратно через Атлантику, видел сборы для помощи повстанцам‑фениям. Сам он тоже вложился, но это была капля в море, а вот речь для Конгресса должна стать как раз той самой помощью, какую может оказать только он.

Он поднялся к трибуне, положил перед собой папку, кашлянул в кулак, обвёл зал тяжёлым взглядом.

– Господа, – начал он негромко, и гул постепенно затих. – Нам предлагают спасать цивилизацию от нашествия тевтонских варваров. Дескать, они попирают свободу малых народов, и Америка не может остаться в стороне. Чтобы парни из Луизианы и Аризоны поехали через половину земного шара умирать за свободу Бельгии. Ну что ж. Я вышел сегодня к трибуне, чтобы спросить: а как насчёт свободы Ирландии?