– Казённый почерк, – заявил Коллинз, бросая мне на стол несколько газет с новостями об ограблениях на первой полосе. – Настоящие жулики так не работают, они работают тихо. А эти стараются ради заголовков.

– Армейские? – предположил я.

– Вряд ли. Военная разведка, я полагаю. Для них мир что кость в горле. Да и вообще, хватает тех, чья карьера кончится вместе с войной. Вот и стараются, – сказал он.

И они старались. Каждый такой эпизод ложился на стол его высокоблагородию лорду Сесилу, вот, мол, полюбуйтесь, с кем вы собрались заключать договор. Раз за разом нам приходилось оправдываться, и это резко снижало любые наши шансы. Тот, кто оправдывается, изначально выглядит неправым, и договариваться с ним не о чем.

Поэтому мы начали ловить.

Парни Коллинза, наша доморощенная контрразведка, впахивали как проклятые. Через неделю взяли троих «грабителей» с поличным, и это оказались бывшие полицейские из Королевской ирландской полиции, а у одного из них нашлись и деньги в упаковке, в какой возили жалованье армейским частям. Спускать на тормозах эту историю мы не стали, наоборот, созвали газетчиков со всего Дублина, и наших, и иностранных, и даже тех, кто работал на британские новости. Скандал получился что надо, а американские газеты как следует прожарили английскую власть, соревнуясь в острословии на первых полосах. Провокации с ограблениями как ножом отрезало.

Вот только провокациями они не ограничились. Ударили исподтишка, и не по договору, а по тем, чьи подписи должны под ним стоять.

За четыре дня до начала конференции, после воскресной мессы, на ступенях собора. Патрик Пирс вышел на крыльцо, без охраны, приветствуя народ, в церковь он предпочитал ходить один, чтобы мордовороты с маузерами не маячили рядом и не пугали народ. Зря, лучше бы пугали. Нервный молодой человек в потёртом пиджаке шагнул вперёд, вытащил из кармана револьвер и выстрелил почти в упор, крикнув напоследок что‑то про предательство Республики.

Спасло Пирса только то, что он в этот момент повернулся полубоком, к какой‑то старухе, протянувшей ему Библию так, словно он был не президентом, а Папой Римским, и пуля, метившая в грудь, попала в плечо. Второй раз выстрелить не дали, навалились на стрелка всей толпой, и если бы не подоспевшие ребята из оцепления, толпа разорвала бы этого парнишку голыми руками. А так его лишь немного помяли и бросили под арест.

Я примчался в госпиталь сразу же, как узнал о покушении, и Пирс, серый от кровопотери, встретил меня слабой улыбкой.

– Успокойтесь, Майкл, доктор меня заштопал, – сказал он. – Даже кость цела, рука будет действовать. А мясо зарастёт, должен же и я получить боевое ранение на этой войне?

– Кто? – только и сумел выдавить я.

– Просто мальчишка… Он ведь действительно считает меня предателем, Майкл. Я видел его лицо, когда он стрелял, – вздохнул Пирс.

Несостоявшегося убийцу звали Майлз Хикок, девятнадцать лет, доброволец из Типперэри, дрался против англичан с самой Пасхи. Дрался храбро и честно, был ранен при отходе из Дублина. На допросе он даже не запирался, отвечал, что стрелял и что жалеет только о том, что не убил. Потому что Военный совет продал Ирландию, сначала кайзеру за винтовки, а теперь англичанам за пустую бумажку, пока настоящие патриоты сидят под арестом, как Оуэн Макнил, а предатели пьют чай с сассенах. Он повторял это раз за разом, как выученный урок, и мы с Коллинзом, послушав это, переглянулись и вышли, оба мрачнее тучи.

– Его готовили, – хмуро заметил Мик. – Как по‑писаному шпарит.

– Копайте. Хоть все кишки ему вымотайте, но заказчиков надо найти, – распорядился я.

Кишки мотать не пришлось, как и вести допрос с пристрастием. Его в итоге даже пальцем не тронули. Но следователям удалось выяснить, что после ранения он остался в городе, но выйти на подполье не смог или не захотел, долго лечился, начал пить, тосковать. Тут и завелись новые друзья, которые утешали, подливали и поддакивали. Подсовывали газетку под названием «Кельтский крест», самиздатную, которая исходила ядом не только на Британию, но и на повстанцев.

Типографию нашли и проверили. Печаталась эта газетка на бумаге армейского образца, а редактор дважды в неделю ходил ужинать в дом на Меррион‑стрит, где по счастливой случайности квартировал отставной майор английской разведки.

Вот так это и делается, элегантно и просто. Не надо платить убийце, если можно вырастить его, накормив пропагандой. Найди честного, раненого, растерянного мальчишку, правильно подай ему хорошо приготовленную ложь, и он сам пойдёт стрелять, искренне веря, что спасает Родину. А ты останешься не при делах, а ирландский мир сорвётся руками самих ирландцев. Красиво, как шахматная комбинация.

Но этим дело Майлза Хикока не кончилось. Как только Пирс оклемался, он потребовал встречи со стрелком, и они проговорили один на один больше часа, не знаю, о чём. Знаю только, что мальчишка после этого разговора рыдал взахлёб, а Патрик Пирс распорядился передать это дело в гражданский суд, с присяжными и защитником для Хикока, а сам письменно просил снисхождения для оступившегося мальчишки.

Все материалы мы аккуратно передали иностранным журналистам, и про «новых друзей», и про газетку, и про майора‑разведчика. За день до конференции «Бостон Глоуб» и «Нью‑Йорк Таймс» вышли с заголовками в духе «КТО ЗАРЯДИЛ РЕВОЛЬВЕР?» и лорду Сесилу пришлось начать переговоры с извинений. Неофициальных, сквозь зубы, но всё‑таки.

Среди журналистов, аккредитованных на конференцию, оказалась и мисс Эбигейл О’Ши.

Я столкнулся с ней лицом к лицу в вестибюле гостиницы, в которой расположилась наша делегация, и на секунду моё сердце остановилось. Она почти не изменилась с момента нашей последней встречи, разве что морщинок на лице прибавилось, а взгляд стал холоднее и жёстче. Война никого не красит. Я и сам старался не смотреть в зеркало лишний раз, чтобы не замечать прибавившейся седины и жёстких линий поперёк лба.

– Мистер… Джексон? Если я не ошибаюсь, – будничным тоном произнесла она, и ни один мускул не дрогнул на её лице. Только в глазах плясали озорные чёртики.

– Мистер Джордан. Майкл Джордан, скромный секретарь делегации от Ирландской Республики, – поправил я.

По спискам я проходил именно так, во избежание неприятностей, и я обрастал новыми именами и фамилиями быстрее, чем щетиной на лице. Скоро будет как у Ильича, сто с лишним псевдонимов.

– Точно. Скромный секретарь, – она мимолётно улыбнулась, и я сам не сдержал ответной улыбки. – А я скромный корреспондент. И, как корреспондент, я бы очень хотела провести интервью с одним неизвестным призраком, о котором пишут все газеты и которого никто никогда не видел.

– Призраки не дают интервью, мисс О’Ши, – мягко ответил я.

– А вы спросите этого призрака, – она посмотрела мне в глаза. – Вдруг он соскучился.

Соскучился, чего уж там. Вечером следующего дня мы заперлись в одной из конспиративных квартир на северной окраине, и там состоялось самое долгое интервью в истории журналистики. Правда, блокнот Эбби так и пролежал нераскрытым где‑то на столике в прихожей, рядом с моим револьвером.

До самого утра мы не сомкнули глаз, наслаждаясь обществом друг друга, и мир словно бы съёжился до размеров маленькой комнатки с выцветшими обоями, а всё остальное перестало существовать. Потом долго разговаривали, лёжа в обнимку, пока она гладила мой живот, а я теребил её волосы. Говорили не о войне, наоборот, этой темы мы избегали по молчаливому обоюдному соглашению. Говорили о всякой ерунде. О её детстве, о редакторе‑тиране, о том, куда можно уехать и где хотелось бы побывать, и кончится ли всё это вокруг. Она задавала вопросы, я отвечал, задавал свои, деликатно, без нажима, как на минном поле. У нас обоих было достаточно скелетов в шкафу, которым ещё рано вылезать наружу.

– А это правда, что ты застрелил генерала Лоу? – спросила она в какой‑то момент. – Говорят, там было почти полмили.

– Врут. Там было меньше. Метров триста… Я хотел сказать, ярдов триста, – быстро поправился я.