– Может согласиться, если весь город возьмут в заложники, – возразил я. – Ты видел, что было внизу.

В настоящей истории, той, которой нам удалось избежать, примерно так и произошло. Мятежники на Главпочтамте сдались, чтобы избежать ещё больших жертв среди мирного населения.

Макдермотт вздохнул и взъерошил волосы, посмотрел куда‑то вдаль. Это был ещё не взгляд на тысячу ярдов, но уже что‑то близкое. Мыслями он был где‑то очень далеко отсюда.

– В любом случае, мы хотя бы попытались… – тихо произнёс Макдермотт.

– Важен результат, а не старание, – сказал я.

Он посмотрел на меня так, словно я сказал что‑то обидное.

– Мы уже добились большего, чем все наши предшественники, – добавил я, чтобы сгладить углы. – Флаг свободной Ирландии над Дублинским замком ещё никогда не поднимался.

– Да, точно… – улыбнулся Шон.

Внизу зазвонил телефон, и мы переглянулись, звонить сюда могли только из одного места, из штаба восстания. Значит, повод действительно важный. Служба безопасности Сбербанка тут ещё не появилась и не появится.

Я спустился вниз, прошёл к телефону, на который уже ответил один из бойцов. Через выбитые стёкла проникал зябкий ветер, под ногами хрустели осколки стекла. На крыше, однако, поспокойнее.

– Кто? – спросил я.

– Пирс, – доложил боец, и я забрал у него трубку вычурной изогнутой формы.

– О’Хара у аппарата, слушаю, – произнёс я.

Связь была поганой, в трубке всё шипело и трещало, но голос поэта я узнал безошибочно.

– Майкл? Это Патрик Пирс, – донеслось сквозь шипение. – Как обстановка?

– Пока спокойно! – ответил я. – Временное перемирие.

– Отлично! Ты нужен здесь, в штабе! Макдермотт там, с тобой? – ответил Пирс.

– Так точно, – ответил я.

– Пусть командует он, а ты дуй сюда, на почтамт, есть важное дело, – приказал главнокомандующий.

– Есть, – неохотно подчинился я.

Как по мне, оборона этого моста через Гранд‑канал гораздо важнее. И когда перемирие кончится, бритты обрушатся на нас с новой силой. Каждая минута это не только отдых для нас, это прибытие свежих подкреплений для англичан. Пока гавань Кингстауна находится под их контролем, они могут привозить сюда новые силы хоть каждый день.

– Всё, ждём тебя, конец связи, – сказал Пирс.

Я повесил трубку и вернулся на крышу.

– Пирс вызывает, – сказал я Макдермотту. – Удачи вам здесь.

– Продержимся, – заверил меня молодой фений.

– Шеймус! Пойдём со мной, – позвал я.

Маккормик, о чём‑то разговаривающий с одним из бойцов, хлопнул того по плечу и заторопился ко мне. Лучше сейчас не бродить по городу в одиночку, даже с винтовкой за плечом и револьвером в кобуре.

Старый друг поправил шляпу на голове, готовый двинуться хоть к чёрту в пекло. Так далеко нам пока не нужно, сходим на Главпочтамт и обратно. Если будет куда идти обратно.

Мы спустились и выдвинулись по Маунт‑стрит в сторону набережной. Улица производила гнетущее впечатление, рассыпанные обломки кирпича на тротуарах, мусор, стойкий запах гари. Редкие прохожие жались к стенам, прижимая к себе то мешок муки, то булку хлеба, что удалось раздобыть в осаждённом городе. На нас смотрели со страхом, привычка к людям в форме у горожан ещё не сформировалась. Пока что.

– Ты б тоже пожрал чего‑нибудь, Майк, – сказал мне Шеймус. – Неважно выглядишь.

– Потом, – отмахнулся я.

– После победы? – фыркнул Маккормик. – На, хлеба хоть пожуй.

Он протянул мне ломоть чуть зачерствевшего хлеба, и я вгрызся в него прямо на ходу, только теперь ощущая, насколько я голоден. Зверски голоден.

– Спасибо, – сказал я.

На подоконнике одного из домов умывалась большая серая кошка, флегматично глядя на нас. Вот кому плевать и на осаду, и на войну, и на всё остальное. Я даже немного ей позавидовал.

Дома и баррикады укреплялись всё больше и больше, Дублин готовился к штурму. Каждое окно станет огневой точкой, каждый подъезд – укрытием. Кое‑где даже прорыли траншеи, перегораживая улицу. Колючей проволоки у нас не было, но создать препятствие из деревянных кольев ничего не мешало, и брустверы ощетинились ими, как пикинёры‑крестьяне против английских рыцарей.

Поперёк моста О’Коннелла стоял трамвайный вагон, превращённый в часть баррикады. Из окна высунулся дежурный и махнул рукой, мол, проходите. Узнал меня в лицо.

Над Главпочтамтом реял ирландский триколор, и мы с Шеймусом, не сговариваясь, засмотрелись на зелёно‑бело‑оранжевое полотнище. Где раз поднят русский флаг, спускаться он уже не должен, как говорил один из императоров, и пусть это флаг не русский, мне бы хотелось, чтобы он уже не спускался. Как и всем нам.

Парни на крыльце почтамта встретили меня как героя. Цветы не бросали, конечно, но пару воинских приветствий я заметил и ответил тем же самым. Кто‑то пытался расспросить о подробностях, как там дела у третьего батальона, про сослуживцев и знакомых, но мне некогда было отвечать всем и каждому. Слухи и сплетни пусть узнают от кого‑нибудь ещё.

В штабе, как обычно, вместо строгого военного порядка царила анархия, пожар в борделе. Кто‑то спал на ящиках с оружием, укрывшись кителем и обняв свою винтовку, кто‑то пил кофе из железной кружки, отчего на весь почтамт разносился кофейный запах вперемешку с запахом грязных носков, табака и мужского пота. Адъютанты и посыльные сновали туда‑сюда с бумагами в руках, офицеры, знакомые и незнакомые, деловито ходили по своим делам. Я направился прямиком в кабинет начальника почты, занятый теперь нашим вождём и президентом.

В конце концов, вызывал именно он, лично меня. Шеймус остался в холле, тут же присоединившись к небольшой группке бойцов‑социалистов и стрельнув у них папиросу.

Услышал Пирса я ещё до того, как вошёл.

– … и поэтому мы должны удержаться на северном берегу. Почтамт, Либерти‑холл, это же символ, это… Это сердце города, мы не можем сдать его просто так, – громко говорил он, и я подумал, что британские шпионы среди нас тоже всё это слышат. И мотают на ус.

– Здравия желаю, – отчеканил я, приложив руку к голове.

Все присутствующие повернулись ко мне почти синхронно. Пирс, его брат Уильям, Том Кларк, Коннолли, Макнил, пара малознакомых офицеров первого батальона. И какой‑то пожилой незнакомец в круглых очках и с чеховской бородкой, в штатском. Все вокруг стола, на котором разложена карта города.

– Майкл! Наконец‑то, проходи! – воскликнул Пирс.

Я занял место рядом с Кларком и Коннолли, между ними, как что‑то среднее из двух, наполовину фений, наполовину социалист. Не специально, так получилось.

– Переговорщик приходил, – сказал я и посмотрел на настенные часы с большими римскими цифрами. – Потребовал капитуляции.

Кларк фыркнул в усы, Пирс покачал головой.

– Ага. Он и сам понимал, что требует невозможного, так что мы сговорились на час перемирия, – продолжил я. – Который закончится минут через десять.

– А вы обладаете полномочиями вести переговоры? – спросил вдруг незнакомый джентльмен.

Я пристально посмотрел ему в глаза.

– Прошу прощения, мы не представлены. С кем имею честь? – произнёс я.

– Джон Диллон, – представился он. – Ирландская парламентская партия. А вы – Майкл О’Хара, я о вас наслышан.

Парламентская партия, умеренные, последователи Редмонда. Что он вообще тут забыл? Их партия была против восстания, они вообще, кажется, заседают в Палате Общин, в Лондоне. Этого товарища, который нам вовсе не товарищ, вероятнее было встретить по ту сторону баррикад, а не здесь, в нашем штабе.

– Час перемирия, мистер Диллон, это не политическое решение, а элементарный гуманизм, возможность вывезти раненых и убитых с поля боя, – холодным тоном произнёс я. – Видите ли, мертвецы, если их оставить под солнцем, которое в конце апреля уже начинает припекать довольно сильно, начинают вонять…

– Я понял, мистер О’Хара, – перебил меня позеленевший Диллон.

Коннолли ухмыльнулся, Макнил бросил на меня строгий неприязненный взгляд. Неженкам тут не место. Это, чёрт побери, война, грязная и некрасивая.