И этот паралич воли теперь ставит под угрозу судьбу всей Республики.

– Нед ждёт только вашего приказа. У него осталось полторы роты от всего батальона, ещё немного, и не останется никого, – медленно сказал я, словно втолковывал азбучные истины слабоумному первокласснику. – Через час или два британцы будут здесь. На почтамте, а затем и дальше. В замке.

– Я знаю, – тихо ответил Пирс.

– Значит, знаете и то, что этот берег нужно оставить, – процедил я.

Он ничего не ответил, и я посмотрел на Кларка. Тот вздохнул, прикрывая глаза.

– Послушайте меня, Патрик, – я понизил голос так, чтобы слышать меня могли только те, кто стоял рядом. – Я понимаю, что вы планировали всё иначе. Не так грязно, не так кроваво. Но если мы и дальше будем бездействовать, всё будет ещё хуже, и не будет ни Республики, ни свободной Ирландии. Нашу свободу задушат, изнасилуют и растопчут британским сапогом. По вашей вине. Из‑за вашего упрямства.

Пирс прикрыл глаза и поморщился.

– Мы обороняемся, – слабо возразил он.

– Чушь! – вспылил я. – Вы сидите здесь, пишете стишки и речи, мечтаете о лавровом венке триумфатора и хотите, чтобы всё рассосалось само собой!

Он покраснел и пошёл пятнами. Задело, всё‑таки. Коннолли тихонько хрюкнул от смеха, Кларк посмотрел с интересом.

– Вы можете думать, что отступление это слабость, – сказал я. – Но я считаю, что слабость это бездействие. И если у вас, Патрик, осталось хоть немного мужества, соберите его в кулак и отдайте приказ. И тогда Республика будет жить.

Пирс глубоко вдохнул, прошёлся вдоль стены, резко, порывисто. Ему хотелось со мной поспорить, но он явно не мог подобрать нужных слов. Несмотря на весь поэтический талант, который у него, без сомнения, имелся.

– Мы и на южном берегу можем не удержаться, – подобрал он наконец контраргумент.

Слабый, но всё‑таки.

– Удержимся. Дольше, чем здесь, – вмешался Коннолли. – Ручаюсь, мои парни знают там каждый двор, каждый подвал. Пусть только сассенах попробуют сунуться, Дублин станет для них могилой.

Пирс посмотрел на него, на меня, снова прошёлся по залу, дотронулся до холодного стекла, уцелевшего в раме, несмотря на взрывы.

– Хорошо, – тихо сказал он.

Одно единственное слово упало, как тяжёлая плита.

– Готовим эвакуацию штаба и подразделений на северном берегу. Первым делом – документация и раненые. Флаг снять последним, – распорядился Пирс.

– Флаг пусть висит, – сказал я. – Авось какой‑нибудь томми полезет снимать и разобьётся насмерть.

Все трое рассмеялись. Да, было бы неплохо.

Следующие сорок минут были адом в миниатюре, приказ прокатился по Главпочтамту со скоростью молнии. Кто‑то воспринял его с облегчением, кто‑то – наоборот, взбунтовался, один из штабных офицеров, молодой и пылкий, даже схватил Пирса‑младшего за грудки и орал в лицо, что это предательство. Шеймус тихо подошёл к бузотёру и предупредил, что если он не прекратит, то эвакуируется первым, в реку вниз головой. Офицер затих, но недовольные шепотки всё равно доносились то с одной, то с другой стороны.

Документы паковали в кожаные сумки, коробки и ящики, а то и просто перевязывали бечёвкой толстые стопки, забирали всё подряд, не разбираясь, что важное, а что не очень. О’Рахилли лично тащил нашу казну, никого к ней не подпуская, надрываясь под тяжестью монет и ассигнаций. Раненых переправляли через мост в первую очередь, пока на севере хлопали выстрелы. Кто‑то умудрился прихватить с собой тяжеленную пишущую машинку, ещё один тащил на себе большой мешок с бельём, словно на том берегу ничего этого нет, а мы тут не отступаем, а мародёрим. Пришлось выдать каждому такому деятелю по оплеухе и перенаправить в более полезное русло. Тащить раненых, медикаменты, патроны, оружие, документы. Только то, что представляет ценность конкретно сейчас.

– Кто‑нибудь передал приказ Дейли? – громко спросил я, но в общей суматохе остался без ответа. – Шеймус, будь здесь, я туда и обратно!

– Нет уж, я с тобой, – заявил Маккормик, а спорить с ним бессмысленно, и мы побежали на север вдвоём.

Обратно в пекло.

Первый батальон всё ещё держался. Цепляясь за каждый камень, за каждый переулок, и англичане дорого платили за каждый захваченный метр, щедро поливая своей кровью ирландскую землю. Максвелл не жалел никого, ни своих, ни чужих, ни солдат, ни гражданских.

Люди Неда всё‑таки откатились немного назад, к следующему эшелону обороны, я нашёл комбата на баррикаде. Вид у него был измученный, но решительный, как и у остальных его бойцов.

– Есть приказ, Нед! – крикнул я ему в ухо, чтобы он точно услышал меня среди грохота и выстрелов. – Пирс приказывает отходить! На южный берег!

Нед Дейли, кажется, не поверил своим ушам. Что‑то в его лице переменилось, он кивнул.

– Отходим организованно! Прикрываем сначала почтамт, затем мосты, потом переправляемся сами, – сказал я. – Поторопите всех, у нас мало времени!

– Парни! Начинаем отход! – громко объявил Дейли. – Джим, Сэмми, прикрывайте здесь!

Мы начали отходить вместе с батальоном. Задерживаться и прикрывать, впрочем, не стали, отправились сразу к мосту, Дейли тут справится и сам. Уже начинало темнеть, и было видно, как над городом поднимается красное зарево, но не от заходящего солнца, а от пожаров, и я задумывался, не сделал ли я только хуже своим вмешательством в ход истории.

То, что историю я поменял, уже свершившийся факт, бабочка взмахнула крылом. А вот какими будут результаты этой перемены… Никакое послезнание уже не поможет, всё без толку. В итоге я всё равно пришёл к выводу, что вмешался не зря. Даже если восстание наше утопят в крови, это будет серьёзной пощёчиной англичанке.

Над почтамтом всё ещё гордо реял ирландский триколор, зелёно‑бело‑оранжевое полотнище спускать никто не собирался. Мы отходим, но не сдаёмся.

Винтовочный огонь на севере сливался в один сплошной треск, словно кто‑то бросил в костёр сырое полено, парни Неда отступали квартал за кварталом, но продолжали огрызаться, и я старался не думать, какой ценой давалось это отступление.

Вскоре они дошли до самого почтамта, заняли позиции вокруг него. Кольцо неизбежно сжималось, и это означало не только концентрацию не только наших сил на малом участке, но и английских, и драться приходилось всё ожесточённее. Чуть поспокойнее было только у набережной, и то лишь из‑за наших снайперов на противоположном берегу, которым тоже пришлось вмешаться.

– Вон, Дейли идёт, – ткнул пальцем Шеймус.

В этой сгорбленной фигуре трудно было узнать молодого комбата, он шёл, опираясь на одного из подчинённых. Одним из последних, все остальные уже переправились. От целого батальона осталась небольшая горстка людей, зато каждый из них по своему боевому опыту теперь стоил целого взвода новобранцев. Они перебегали из укрытия в укрытие, держась поближе к стенам, пока мы прикрывали их от моста.

– Это все? – спросил я, когда Дейли поравнялся с нами у моста.

– Все, кто мог идти сам, – пересохшими губами выдавил Нед.

Я не стал переспрашивать, понимая, что это значит.

– Идите на тот берег, Нед. Выпейте там виски за тех, кто не дошёл, – сказал я.

– А вы? – спросил он.

– А мы выпьем чуть позже, – сказал я.

Нед осклабился, белые зубы резко контрастировали с чумазым от пороховой гари лицом. Я легонько хлопнул его по плечу и пропустил мимо, на южную сторону.

Я подождал ещё пару минут на всякий случай, если вдруг появятся отстающие. Не появились, я только увидел мельтешение британских солдат у почтамта. Сюда они пока ещё не сунулись, заняты потрошением нашего бывшего штаба.

– Шеймус, – позвал я.

– Ага? – откликнулся он из темноты.

– Поджигай, – скомандовал я.

Огонёк спички вспыхнул, погас, Шеймус выругался и зажёг новую. Огнепроводный шнур заискрил так, что больно смотреть, огонёк медленно пополз вниз, к опорам моста. Ну вот и всё.

– Уходим, – приказал я, внешне спокойно, но внутри меня всё требовало бежать, сверкая пятками.