– Ты слишком строго относишься к людям. И к себе тоже, – сказал Кларк.

Я выразительно посмотрел на него, не скрывая скепсиса. Собственно, этим я и занимаюсь здесь всё это время, исправляю чужие ошибки, и мне не хотелось совершать новые.

– На войне выигрывает тот, кто ошибается предпоследним, Майкл, – пыхнул он папиросой. – А совсем без ошибок… Не получится так. Ни одно восстание в истории не прошло так, как задумано.

– Это не значит, что не надо пытаться делать сразу хорошо, – кисло ответил я.

Он в некотором роде тоже прав, и я это понимал, но принять всё равно не мог. Когда кто‑то рядом со мной пытается сунуть пальцы в розетку, я буду пытаться его остановить.

– Может, нормально всё пройдёт, – вышел из паба Шеймус, держа в руке полупустую кружку. – Зря ты так сразу.

– Не пройдёт, – отрезал я.

– Дык, а что тут сделаешь‑то, – пожал плечами друг.

Я поморщился. От Маккормика это звучало как упрёк.

– Иди лучше проветрись, Майкл, – посоветовал Кларк. – Тут и без тебя справятся.

Я хмуро посмотрел на обоих, на часовых, на ближайшую баррикаду. Ладно, боевых действий всё равно пока не предвидится, если, конечно, верить словам Диллона. Проветриться и в самом деле не помешает. Собраться с мыслями, сменить обстановку.

– Ага, – сказал я, возвращая ящик на место. – Пройдусь.

Утро выдалось тёплым, близился май, природа оживала и расцветала, отовсюду пробивалась молодая листва. Даже когда вокруг рвутся снаряды и льётся кровь, природа живёт по своим законам.

Я прошёл через баррикаду, кивнул знакомому часовому, попинал пустую консервную банку по мостовой, словно прогуливающий уроки мальчишка. Зашёл в переулок за углом, просто чтобы постоять в тени и тишине.

Тут‑то я её и увидел.

Эбби О’Ши сидела на ступеньках крыльца бывшей аптеки, разграбленной теперь подчистую, с блокнотом и карандашом в руках. Изгрызенный карандаш порхал по бумаге, она что‑то быстро писала, даже не замечая моего приближения. Она была без своей неизменной шляпки, светлые волосы убраны назад, но пара прядей выбилась, и она то и дело нетерпеливо заправляла их за ухо, не отрываясь от записей. На ней был мужской пиджак с чужого плеча, из‑под которого виднелся ворот белой рубашки. Пластырь под глазом куда‑то исчез, осталась только чуть желтоватая отметина.

Я остановился.

– Мистер О’Хара, – сказала она, и карандаш замер над последней строчкой. – Вы снова меня преследуете, не так ли?

Я не нашёлся с ответом.

– Меня выгнали проветриться. Просто шёл, куда глаза глядят, – признался я.

– Кто выгнал? – деловым тоном осведомилась она.

– Кларк, – ответил я.

– Значит, приказы вам отдаёт Кларк? – спросила она.

– Это уже допрос или ещё беседа? – хмыкнул я, усаживаясь рядом с ней.

Эбби покосилась на меня не слишком довольно, но промолчала. Я заглянул в её блокнот, пытаясь понять, что она такое записывает.

– Пишу статью. Для «Республики рабочих», – заметив мой интерес, сказала она. – Газета уже не выходила чёрт знает сколько времени. Зато материала уже накопилось на целый спецвыпуск.

– А мне вот пока не до газетных статей, – улыбнулся я. – Хотя мистеру Майклу Джексону точно есть, что сказать на публику.

Помолчали немного, слышно было только скрип карандаша по бумаге и пение какой‑то птички на чердаке напротив. Даже это молчание действовало на меня как успокоительное, удивительным образом заставляя забыть о проблемах, военных делах, организации снабжения, обороне и всём остальном.

– А мистеру Майклу О’Харе есть, что сказать? – спросила вдруг она.

– На публику или в приватной беседе? – уточнил я.

– Без разницы, – сказала Эбби.

– Гм… Да, пожалуй, есть, – после короткой паузы ответил я.

– Ну так говори, – сказала она.

Я промолчал.

– Вот вечно вы, мужчины, так, – раздражённо буркнула Эбигейл, не дождавшись признания.

А я понимал, что могу неосторожным словом или делом разрушить её жизнь, революционная борьба никак не вяжется с личной жизнью. Мы воюем с англичанами, стоя на пороге гражданской войны между собой, и любовь сюда никак не вписывается. Что мои враги, нынешние или будущие, смогут использовать Эбби как рычаг давления на меня, что обстановка не располагает… А, к чёрту.

– Я просто боюсь за тебя, Эбигейл, – тихо сказал я. – Со мной рядом опасно. Я хочу быть с тобой, но…

– Дурак ты, Майкл, – фыркнула она и повернулась ко мне.

В зелёных глазах девушки снова плясали озорные искорки, и я не удержался. Потянулся к ней и поцеловал снова, а она ответила на поцелуй с нежностью первого весеннего цветка. Время словно замерло и пошло вновь, лишь когда она отстранилась.

– Опасно с ним… Этому дружку твоему, дуболому, как его, Маккриди? Ему, значит, не опасно? – наигранно возмутилась Эбби.

– Маккормик. Его зовут Шеймус Маккормик, – поправил я. – Этот дуболом сам за себя может постоять, и я бы не рискнул выйти против него в драке.

– Пулям всё равно, хоть здоровяк, хоть хлюпик, – вдруг помрачнела она. – Я видела…

За эти несколько дней мы все успели насмотреться на смерть. Так что я поспешил сменить тему.

– Там, у замка… Перед штурмом. Я не думал ни о чём, – сказал я. – Просто сделал то, что хотел сделать уже очень давно. Чтобы не жалеть ни о чём, если бы нарвался на пулю. Если это было неуместно или невежливо, прошу прощения за манеры. Но не за сам поцелуй.

Она тихонько засмеялась.

– Ты странный человек, Майкл, – сказала она. – Иногда я думаю, что ты приехал откуда‑то издалека, где всё устроено совсем не так. Говоришь странные вещи, которые здесь никому и в голову не придут, делаешь странные вещи, которые никто не делает.

– Я из Килмаканога, – сказал я.

– Ага, – фыркнула она. – Конечно. Из Килмаканога.

– Там красиво, – сказал я, вспоминая родные места Майкла. – Не так, как здесь. Холмы в тумане.

– Ты кто угодно, Майкл, только не деревенщина, – улыбнулась Эбигейл. – Иногда можно даже подумать, что ты из аристократов. Держишься не так, как все. Я репортёр, я всё подмечаю.

Я только пожал плечами в ответ. Но смутная тревога промелькнула где‑то на краю сознания, подметила она – подметят и другие. Сколько бы я ни пытался остаться в тени.

Помолчали ещё немного, слушая, как на ближайшей баррикаде сержант витиевато ругает бойца за потерю форменной кепи. Кое‑что в армии неизменно в любую эпоху.

– Как думаешь, скоро всё закончится? – спросила вдруг Эбби.

– Рано или поздно кончится, – пожал я плечами.

– Я много думала. О будущем, – сказала она.

– Я тоже много думаю о будущем, – вздохнул я.

– Как считаешь, всё получится? – с надеждой в голосе спросила она.

– Рано или поздно получится, – сказал я, вспоминая, в какую бледную тень себя прежней превратилась Британия. – Мы освободимся, Индия освободится… Канада, Австралия, Африка… Может, не сразу, но всё получится.

Эбби тихонько вздохнула, и я осторожно приобнял её за талию. Она поёжилась, но не отстранилась, наоборот, только прижалась чуть ближе. Я почувствовал, как внутри поднимается тёплая волна нежности, желание защитить Эбби, уберечь от всего окружающего насилия и ужаса. Я вздохнул и зарылся лицом в её волосы, вдыхая аромат типографской краски и цветочных духов, Эбби вздрогнула от неожиданности, отложила блокнот с карандашом.

– Майкл… – прошептала она.

– Молчи. Не говори ни слова, – тихо сказал я и закрыл её рот поцелуем.

Она снова ответила, гораздо охотнее первого раза, я, не прерываясь ни на мгновение, встал вместе с ней и потянул её внутрь разграбленной аптеки. Там всё и случилось, на крепкой дубовой стойке аптекаря. Быстро, сумбурно, в порыве страсти, так, словно мы оба куда‑то спешили или боялись не успеть до очередной атаки англичан. Мерзавцы умели выбирать самый неподходящий момент.

Уже после, усталые, но довольные, мы лежали в обнимку на этой же стойке. Было тесновато, жёстко, я ногой упирался в кассовый аппарат, но в целом меня всё устраивало.