Его цепкий, наметанный взгляд мгновенно скользнул по сияющему в свете потолочных галогенных ламп свежему срезу латунной болванки.

Подполковник брезгливо, двумя пальцами взял тяжелую деталь. Взвесил ее на ладони, рефлекторно оценивая плотность и массу сплава. Поднес ближе к глазам. Он молча, с дотошной придирчивостью изучал гладкую поверхность распила, поворачивая деталь под разными углами к свету. Искал поры. Искал микротрещины. Искал темные шлаковые раковины и следы пережога цинка. Искал то пористое дерьмо Самохина, из которого были сделаны взорвавшиеся на его глазах редукторы.

Не нашел. Срез был монолитным, плотным, как зеркало.

Затем Савельев перевел взгляд на стол, взял узкую ленту спектрограммы и пробежался глазами по распечатанным столбцам цифр, вникая в химический состав.

— ЛС59−1… Свинец один и два, медь в норме, — одними губами, почти беззвучно прочитал военпред.

В его колючих глазах на какую-то долю секунды мелькнул проблеск искренней надежды. Надежды на то, что ему всё-таки не придется своими руками хоронить этот завод. Но этот слабый блеск человечности тут же, как по щелчку тумблера, сменился стальной, непробиваемой подозрительностью матерого государственного бюрократа. Систему не обманешь куском железа. Системе нужна бумага с печатями.

Подполковник с презрением бросил распиленный корпус обратно на стол. Металл звякнул, оставив на лаке короткую царапину.

— Допустим, — сухо произнес он, выпрямляясь и закладывая руки за спину. — Структура на вид чистая. Химия по вашей местной, цеховой бумажке — годная. Вопрос в другом. Откуда дровишки, Марк Борисович? С какого конкретно металлургического комбината была поставка? Где сертификаты качества на эту плавку?

Савельев протянул руку, требовательно и раздраженно пощелкав пальцами в воздухе перед лицом Метролога.

— Давайте сюда складскую приходную накладную от отдела снабжения. И паспорта на партию. Я сейчас же, не выходя из кабинета, по базе сверю номера плавок. Давайте бумаги, Иванов.

Я стоял чуть позади старого инженера, засунув руки в карманы рабочего халата, и чувствовал, как по позвоночнику медленно скатывается капля пота. Мой расчетный алгоритм подошел к критической точке. Вот он, тот самый момент истины, о который на государственном предприятии вдребезги разбиваются все законы физики. На военном производстве правит не тот, кто знает марку сплава, а тот, кто ставит на нее синюю гербовую печать.

Марк Борисович тяжело сглотнул. Кадык на его морщинистой шее дернулся, но прямого взгляда от военпреда он не отвел.

— Бумаг нет, товарищ подполковник, — глухо, но предельно твердо, чеканя слова, ответил Метролог. — Ни приходных накладных, ни сертификатов качества. Это старый, законсервированный советский задел. Четырехсотая серия, которую давным-давно сняли с производства. Мы нашли эти ящики полтора часа назад, в самом дальнем, глухом углу седьмого неликвидного склада. Под завалами гнилых досок и строительного мусора. Это стопроцентная неучтенка с восемьдесят девятого года.

Лицо Савельева начало на глазах пугающе быстро менять цвет, переходя от багрового к бледно-серому, больному оттенку. Он смотрел на Главного метролога завода так, словно тот только что на полном серьезе признался в государственной измене.

Генеральный директор, всё это время напряженно слушавший диалог, в своем кресле издал сдавленный звук, похожий на стон, и снова схватился обеими руками за седую голову. Он мгновенно понял, что подчиненные только что забили последний гвоздь в его гроб. Они принесли в кабинет не спасение. Они принесли уголовную статью.

— Неучтенка? — зловещим, шелестящим шепотом переспросил подполковник. Он медленно уперся обеими руками в край стола, нависая над нами, и плавно распрямился во весь рост. А затем сорвался на откровенный, неконтролируемый крик, от которого задрожали стекла в массивных шкафах: — Вы что, издеваетесь надо мной, Иванов⁈ Вы меня за идиота держите⁈ Какая, к черту, неучтенка с восемьдесят девятого года⁈ Вы понимаете, что вы мне сейчас принесли в кабинет⁈ На заводе прямо в эту секунду работает опергруппа Следственного комитета!

Савельев яростно схватил со стола кусок латуни и с ненавистью потряс им прямо перед лицом побледневшего Метролога.

— Главный технолог Самохин сидит в камере СИЗО за махинации с левым, бракованным металлом! Следователи носом бетон грызут, ищут схемы, по которым он тащил сырье мимо кассы и обналичивал бюджетные деньги! А вы притаскиваете мне в кабинет Генерального директора полкило «случайно найденной» на помойке латуни без единого официального документа и предлагаете пустить это в боевую сборку⁈ Вы в своем уме⁈

— Товарищ подполковник, выслушайте меня, вы не понимаете техническую суть вопроса… — попытался вставить слово Марк Борисович, повышая голос и отчаянно жестикулируя.

— Это вы не понимаете Уголовного кодекса! — рявкнул военпред, брызгая слюной. Хваленая офицерская выдержка покинула его окончательно. — Это не спасение гособоронзаказа! Это прямой, неопровержимый вещдок! Стопроцентная улика воровских схем вашего дружка Самохина! Этот ваш хваленый «задел» сейчас должен ехать не в механический цех на станки, а в опечатанном полиэтиленовом пакете прямо на стол к следователю СК по особо важным делам! Вы притащили сюда улику, за которую дают реальные сроки!

Савельев с грохотом, со всей силы швырнул болванку обратно на полированный дуб. Акт о срыве ГОЗа снова лежал перед ним, расправленный и готовый к подписанию.

— И если вы думаете, что я, кадровый офицер военной приемки, подпишусь под запуском ворованного, левого металла неизвестного происхождения в сборку — вы глубоко ошибаетесь! Я с вами в соседнюю камеру паровозом не сяду! У меня пенсия через пять лет! Никакой уголовной неучтенки на моем объекте не будет!

Марк Борисович тяжело задышал. Он оперся мозолистыми, перепачканными в складском масле руками о полированный край стола. Старый инженер не собирался сдаваться без боя, даже когда запахло реальной тюрьмой. Его трясло от обиды за погибающий завод. Он решил ударить тем единственным оружием, которое понимал в совершенстве — чистой физикой, законами сопромата и непреложной логикой советского производства. Ему было плевать на прокуроров. Ему нужны были рабочие редукторы.

— Товарищ подполковник, да отбросьте вы эту трусливую бумажную казуистику! Вы же сами по образованию инженер, так посмотрите на цифры, а не на параграфы УК! — хрипло, с нажимом заговорил Метролог. Он схватил спектрограмму и ткнул ей прямо в лицо Савельеву. — Это чистейшая, эталонная свинцовая латунь ЛС59−1! Настоящий советский монолит, отлитый строго по нашему ГОСТу, а не тот пористый, современный шлак, который нам гнал Самохин ради откатов. Здесь нет ни одной скрытой газовой раковины! Ни одной вредной примеси железа, которая даст усталостную трещину под давлением! Это идеальный металл!

Савельев брезгливо скривил губы, даже не взглянув на распечатку. Но Марка Борисовича уже несло, он перешел в отчаянную технологическую атаку:

— Геометрия отливки в идеальных нулях! Кузнецов лично промерял всё микрометрами в лаборатории! Да, это старый задел базовых корпусов четырехсотой серии, давно снятых с производства. Но базовый наружный и внутренний габарит у них один в один с нашей текущей «пятисоткой»! Девяносто процентов мехобработки уже сделано! У нас в руках идеальный, вылежавшийся полуфабрикат, из которого сняты все внутренние напряжения! Нам даже новый техпроцесс выдумывать не надо! Мы пустим эту партию строго по вашему же, уже действующему и утвержденному маршруту пятисотой серии!

Старик перевел дух, закашлялся. Его глаза лихорадочно блестели из-под съехавших очков.

— Мужикам в механическом цехе останется только закрепить их в кондуктор, просверлить четвертое технологическое отверстие под предохранительный клапан и нарезать резьбу метчиком. Всё! Завтра утром детали уйдут на гальванику, а после обеда Кузнецов начнет чистую сборку на участке. Мы спасем ГОЗ, товарищ подполковник! Завод выполнит план, люди получат зарплату! Физику не обманешь вашими печатями!