— Я смею спасать завод, на котором работаю! — жестко, как ударом кузнечного молотка, отрезал я, переходя в полномасштабное психологическое наступление на его слабое место. — А вот вы сейчас занимаетесь чистым, неприкрытым саботажем в условиях производственного кризиса. Послушайте меня очень внимательно. Если вы сегодня, упираясь в бюрократическую складскую бумажку, подпишете этот Акт и пустите под откос идеальный, стопроцентно годный советский металл, то в Министерстве обороны полетят головы не только местной гражданской дирекции.

Я вытащил правую руку и ткнул грязным, заскорузлым пальцем прямо в широкую грудь военпреда, увешанную орденскими планками.

— Там спросят лично с вас! Вас вызовут на ковер на Фрунзенскую набережную и спросят предельно жестко: почему подполковник Савельев допустил управленческий крах на подконтрольном стратегическом предприятии, прекрасно зная о проблеме с пористым литьем целый гребаный месяц⁈ Почему он тупо молчал и не докладывал по команде? И главное — почему он уперся рогом и зарубил технически безупречное, рабочее решение Метролога, когда государственный оборонный заказ еще можно было реально спасти за пару дней ударной работы⁈ Для ваших генералов вы будете не принципиальным офицером, стоящим на страже закона, а трусливым идиотом, завалившим критическую поставку запчастей для боевой авиации! С вас погоны сорвут быстрее, чем Директора посадят!

Савельев с шумом, как выброшенный на берег кит, втянул воздух. Он открыл было рот, чтобы рявкнуть ответную угрозу и вызвать охрану, но слова застряли у него в сухом горле. Моя безжалостная, выстроенная на знании номенклатурной системы логика ударила его точно под дых. Пробила его броню из параграфов.

Подполковник понял, что я только что загнал его в глухую логическую ловушку: отказ от спасения ГОЗа из-за складской формальности бил по нему самому самым тяжелым аппаратным бумерангом. В министерстве не любят тех, кто приносит плохие новости вместо готовых, работающих решений. Там нужен результат, а не оправдания.

Краем глаза я уловил резкое движение сбоку.

Генеральный директор, до этого сидевший в своем кресле с обреченным видом приговоренного к скорому расстрелу смертника, внезапно поднял седую голову. В его глазах, секунду назад мутных от отчаяния и животного страха перед следователями СК, вспыхнул хищный, отчаянный, загнанный в угол блеск матерого волка. Слова простого, грязного сборщика о том, что неподкупный Савельев сам по уши сидит в дерьме со своими просрочками и боится своего начальства не меньше остальных, сработали для него как мощный разряд дефибриллятора. Сердце завода забилось снова.

Директор, как опытный, выживший в девяностые годы управленец, понял главное: если ГОЗ будет сорван окончательно, а по цехам бегают следователи с коррупционным делом — он стопроцентно теряет должность и, скорее всего, едет в автозаке следом за Самохиным за соучастие или халатность в особо крупных размерах. Ему было абсолютно нечего терять. Рубикон был пройден. Отступать дальше обитой кожей стенки кабинета некуда. Терять нечего.

Генеральный директор резко, с громким, противным скрипом колесиков отодвинул массивное кожаное кресло и встал в полный рост. Он с размаху, вложив в этот жест всё свое отчаяние, ударил широкой, тяжелой ладонью по столу, заставив Савельева вздрогнуть и отшатнуться.

— Хватит базарить! — рыкнул Директор так, что у меня самого зазвенело в ушах от децибел. Впервые за всё время этого кризиса он показал настоящие, стальные зубы хозяина огромного завода. — Кузнецов абсолютно прав! Нас всех сожрут с потрохами, если мы не дадим план в этом месяце!

Он стремительно протянул руку через стол, вырвал из-под локтя опешившего военпреда Акт о срыве ГОЗа, с яростной силой скомкал плотную бумагу в тугой шар и не глядя швырнул его в мусорную корзину под столом. Смертный приговор был отменен его личной властью.

— Я здесь Генеральный директор! — чеканя каждое слово, рокотал он, тяжело нависая над столом заседаний. — И я принимаю всю юридическую ответственность на себя. Оформляем эту найденную партию советской латуни задним числом. Проведем по бухгалтерии как внезапно вскрытый мобилизационный резерв восьмидесятых годов на случай военных действий или ЧС. Мои юристы прикроют эту схему бумагами. Пишите официальную служебную записку, Марк Борисович. На мое имя. Немедленно, с колес пускайте эту латунь в механический цех на фрезерную обработку! Работать в три смены!

Савельев застыл на месте, словно оглушенный тяжелой контузией. В его расширенных глазах плескалась чистая, неконтролируемая ярость уязвленного в лучших чувствах командира.

Какой-то чумазый цеховой слесарь-сборщик в рабочем халате и загнанный в угол гражданский Директор, над которым уже занесен топор уголовного правосудия, только что бросили ему, всесильному подполковнику военной приемки, открытый, наглый вызов на его же поле. Они посмели в его присутствии диктовать ему условия, шантажировать сроками поставок и открыто угрожать жесткими разбирательствами в генеральских кабинетах! Для кадрового офицера это был не просто локальный бунт на оборонном предприятии. Это было тяжелое, смываемое только кровью личное оскорбление, растоптавшее его авторитет.

Его лицо пошло багрово-красными, неровными пятнами, губы сжались, превратившись в тонкую, злую, бескровную линию.

— Ах, вот как? Вы хотите поиграть со мной в русскую рулетку с государством? — голос военпреда упал до тихого, змеиного шипения, от которого неприятный, липкий мороз продирал по коже. — Решили стать героями? Решили стать единоличными спасителями умирающего завода, наплевав на УК РФ⁈ Отлично! Хорошо! Поиграем по-крупному!

Резким, почти неуловимым хищным движением Савельев протянул руку к стоящему на краю стола массивному, правительственному телефонному аппарату спецсвязи без диска набора. Он с силой сорвал тяжелую, карболитовую трубку с рычага.

Генеральный директор побледнел как свежее, выстиранное полотно, но тяжелого, мрачного взгляда от военпреда не отвел. Мышцы на его скулах ходили ходуном от нервного напряжения.

— Я прямо сейчас звоню в город, дежурному по управлению Следственного комитета! — чеканил подполковник, глядя на нас троих с нескрываемой, обжигающей, концентрированной ненавистью. — Я официально сообщаю им о факте обнаружения неучтенных материальных ценностей на территории стратегического объекта! Пусть немедленно присылают сюда дежурную опергруппу! С мигалками, следователями по особо важным делам и силовым прикрытием ОМОНа! Они приедут через десять минут, изымут вашу драгоценную советскую латунь как прямой вещдок по уголовному делу и оформят вас всех, всю вашу воровскую шайку, за попытку укрывательства левого металла Самохина!

Савельев агрессивно потряс зажатой в руке пластиковой трубкой, из динамика которой в тишине кабинета отчетливо, монотонно и равнодушно доносился длинный гудок готовности линии.

— А заодно, — мстительно, с садистским удовольствием добавляя вес своим словам, процедил он, — следователи СК с огромным профессиональным удовольствием разберутся, откуда этот левый металл вообще здесь взялся! Из какого он там мифического мобилизационного задела, кто именно его туда спрятал от учета тридцать лет назад, и почему он оставался почти сорок лет неучтенным на государственном, режимном оборонном предприятии! Вам всем троим светит общая камера, идиоты, это ясно⁈ Я вас уничтожу!

Указательный палец подполковника лег и завис прямо над красной кнопкой быстрого набора дежурной части следственного управления. Одно легкое нажатие, замыкание контакта — и пути назад уже не будет ни для кого из присутствующих в этой комнате. Заводская проходная с воем полицейских сирен откроется для городских следователей, цеха будут мгновенно опечатаны, а мы поедем в тесных, душных автозаках давать первые признательные показания.

В роскошном, дышащем богатством кабинете нависла пауза, в которой, казалось, перестал работать даже гудящий под потолком кондиционер. Кислород словно выкачали из помещения.