Мой взгляд, работая как сканер, скользнул по измерительной магистрали стенда. От выходного латунного штуцера моего опломбированного редуктора отходила толстая трубка лаборатории, прикрученная тяжелой стальной накидной гайкой. Это было единственное внешнее, разъемное соединение во всей этой цепи. То самое место, которое местные, задерганные планом лаборанты крутили гаечными ключами туда-сюда при каждой новой установке тестируемого прибора.

Я молча, не говоря ни слова, шагнул к столу оператора, взял дежурную пластиковую банку с густой мыльной эмульсией и жесткую щетинную кисточку.

— Куда⁈ Отошел от изделия! — рявкнул Савельев, делая широкий шаг наперерез и перегораживая мне дорогу. — Испытания окончены! Редуктор опломбирован!

Я проигнорировал его погоны. Жестко обогнув опешившего от такой наглости военпреда, я подошел вплотную к стенду, щедро макнул кисть в банку и густо, жирно мазнул мыльным раствором по стальной накидной гайке лабораторного трубопровода.

Секунда. Две.

Прямо на глазах у всех пятерых человек в лаборатории, на стыке моего латунного штуцера и стальной гайки казенного стенда начал стремительно, пульсируя, надуваться прозрачный, переливающийся в безжалостном свете люминесцентных ламп мыльный пузырь. Достигнув размера пятирублевой монеты, он с легким, мокрым хлопком лопнул, осыпав металл мелкими брызгами, и на его месте тут же начал стремительно расти следующий. Газ хлестал наружу.

— Иван Андреевич, — мой голос прозвучал в гудящей тишине сухо, ровно, без единой капли эмоций. Я обернулся к застывшему с поднятой ручкой начальнику ИЛ. — У вас на измерительной магистрали жесткое падение давления. Травит кислород прямо из-под накидной гайки вашего лабораторного трубопровода. А манометр показывает это как рост выходного давления в редукторе, тупо пытаясь компенсировать утечку в атмосферу.

Не дожидаясь их реакции, я потянулся к красным вентилям стенда, перекрывая общую подачу кислорода и сбрасывая высокое давление в магистрали.

Резкое шипение стравливаемого в атмосферу кислорода резануло по ушам, обрывая повисший в лаборатории ступор.

Савельев дернулся, словно выходя из транса. Лицо кадрового офицера мгновенно пошло красными, неровными пятнами.

— Ты что творишь⁈ — рявкнул он, шагнув ко мне и хватая за рукав халата. — Какая к черту магистраль⁈ У тебя редуктор бракованный, выходное давление растет!

— Оно растет, потому что система стенда пытается компенсировать утечку в воздух из вашей собственной, дырявой трубы, — ледяным тоном ответил я, жестко сбрасывая его руку со своего локтя. Я не отвел взгляда.

Я отложил кисточку с мыльной эмульсией на станину и молча подошел к рабочему столу оператора ИЛ. Взял тяжелый рожковый ключ «на тридцать два». Начальник лаборатории, Иван Андреевич, открыл было рот, чтобы осадить обнаглевшего слесаря, хозяйничающего на его территории, но промолчал — стремительно надувающийся пузырь на его собственном поверенном оборудовании был слишком красноречивым аргументом.

Подойдя обратно к стенду, я накинул ключ на гайку лабораторного трубопровода. Короткое, резкое усилие всем телом — и металл со скрипом поддался. Я открутил стальную трубу от выходного штуцера моего редуктора. Сам прибор оставался нетронутым, красные капли нитроэмали на контргайках сидели мертво. Я не нарушил пломбу Заказчика, я вскрыл чужой, системный косяк.

С полки с инструментом я взял обычное, остро заточенное слесарное шило. Подцепил им посадочное место глубоко внутри открученной гайки стенда и вытащил на яркий свет причину нашего чуть было не состоявшегося провала.

На мою широкую ладонь легла красномедная прокладка. Вернее, то изуродованное, плоское кольцо, что от нее осталось.

Я подошел к столу, за которым сидел парализованный начальник ИЛ, и с негромким, глухим звоном бросил улику прямо поверх незаполненных бланков официальных протоколов. Савельев недоуменно уставился на кусок раздавленного металла.

— Вот ваш «самотек», товарищ подполковник, — жестко, чеканя слова, произнес я. — Это расходная уплотнительная прокладка вашего испытательного стенда. Ваши лаборанты, Иван Андреевич, использовали её раз пятьдесят подряд, тупо экономя время на замену расходников при переустановке приборов.

Медь была раздавлена сталью в тончайшую, деформированную фольгу. По краям отчетливо виднелись глубокие, продавленные борозды от десятков прошлых силовых затяжек ключом.

— Она давно «задубела» от постоянных обжатий, — продолжил я, глядя прямо в глаза начальнику лаборатории. В этот момент во мне говорил не цеховой слесарь, а старший технолог, отчитывающий нерадивого мастера. — Медь потеряла свойство текучести. Она перестала быть пластичной из-за наклепа. Она стала жесткой, как сталь, и микроскопические неровности латунного штуцера больше не перекрывает. При резком перепаде температур после климатики и давлении в сто пятьдесят атмосфер газ просто уходит наружу через эту дубовую фольгу. Брак не в моей ручной сборке. Брак в преступной халатности вашей лаборатории. Вы мне чуть весь заказ не завернули из-за копеечной шайбы.

Иван Андреевич пошел густыми пунцовыми пятнами. Ему, опытному дипломированному инженеру, простой работяга с четвертым разрядом только что публично, на глазах у всесильного военпреда, жестко ткнул носом в грубейшее нарушение технического регламента его же собственными подчиненными.

Марк Борисович за моей спиной судорожно, со стоном выдохнул скопившийся в легких воздух и наконец-то убрал дрожащую руку с левой стороны груди. Кризис миновал.

Я обернулся к бледному, как мел, молодому оператору стенда, который сейчас отчаянно желал провалиться сквозь бетонный пол куда-нибудь в подвал.

— Дай сюда новую прокладку, — скомандовал я тоном, не терпящим возражений. — Свежую. Нормальную, обожженную в печи медь, чтобы легла по резьбе как пластилин. Живо.

Оператор сглотнул, бросил испуганный, извиняющийся взгляд на своего багрового от стыда начальника и пулей метнулся к металлическому шкафу с расходниками.

Через пять секунд лаборант подлетел ко мне, протягивая на открытой ладони новенькую прокладку. Темно-розовая, матовая, с характерными следами термической обработки. Правильная, грамотно обожженная медь.

Я взял её двумя пальцами, слегка промазал кислородной смазкой, вложил в накидную гайку лабораторной магистрали и аккуратно накрутил на выходной штуцер редуктора. Взял рожковый ключ и плавно, с усилием потянул. Металл под ключом послушно, вязко подался. Я физически, через рукоять, чувствовал, как мягкая, пластичная медь деформируется внутри соединения, надежно заполняя собой все микроскопические зазоры и неровности резьбы. Протянул до упора, намертво герметизируя стык.

Отложил ключ на металлическую станину.

— Подавай давление, — коротко кивнул я бледному оператору.

Тот дрожащей рукой потянулся к вентилю. Раздалось короткое, резкое, агрессивное шипение — измерительная магистраль снова заполнилась чистым кислородом под рабочим давлением сто пятьдесят атмосфер. Выходной вентиль был наглухо перекрыт. Система перешла в жесткий, глухой тупик.

Я отступил на два шага от стенда, скрестил руки на груди, покрытой грязным халатом, и кивнул на прибор, давая Савельеву полный обзор шкал.

— Время пошло, товарищ подполковник. Засекайте.

В просторной лаборатории воцарилась гробовая, вязкая тишина. Слышно было только натужное, низкое гудение трансформаторов за бетонной стеной да тяжелое, прерывистое дыхание Марка Борисовича. Пятеро взрослых мужчин неотрывно, не моргая, смотрели на белый циферблат пятого манометра.

Черная, контрастная стрелка замерла точно на риске рабочего давления.

Секунда. Пять. Десять.

Савельев сверлил прибор тяжелым, свинцовым, немигающим взглядом. Желваки на его квадратных скулах ходили ходуном от внутреннего напряжения. Военпред всё еще ждал малейшего предательского вздрагивания стрелки. Того самого ползущего вверх миллиметра, который подтвердил бы его правоту и дал бы ему законное право пустить под нож всё руководство этого проклятого завода.