Прошла долгая минута. Две.

Стрелка стояла как приклеенная. Идеальная, абсолютная, стопроцентная герметичность. Никакого «самотека» не было и в помине. Доработанный мной вручную фторопластовый клапан внутри опломбированного редуктора держал сто пятьдесят атмосфер намертво, не пропуская в рабочую камеру ни единой лишней молекулы газа.

Я медленно повернулся к начальнику ИЛ, который всё еще стоял с багровым, опущенным лицом.

— Иван Андреевич. Изделия выдержали полный цикл испытаний? — мой голос прозвучал сухо и официально, как удар судейского молотка.

Начальник лаборатории судорожно сглотнул, бросил короткий, виноватый взгляд на нахмурившегося военпреда и хрипло, с трудом выдавил из себя:

— Выдержали. Претензий к сборке нет. Геометрия не нарушена. Параметры в норме по всем пунктам ГОСТа.

Савельев резко, с шумом выдохнул воздух через нос, словно разъяренный, но промахнувшийся мимо цели бык. Лицо кадрового офицера на секунду перекосило от бессильной злобы. Крыть было абсолютно нечем — простой цеховой слесарь только что технически, опираясь на факты, размазал его по стенке, доказав элементарную халатность самой проверяющей лаборатории, а не производства.

Военпред медленно оторвал взгляд от манометра, на котором черная стрелка так и застыла на отметке в сто пятьдесят атмосфер. Желваки на его лице перестали нервно дергаться. К нему быстро вернулась расчетливая, холодная выдержка кадрового офицера, который проиграл локальный технический бой, но совершенно не собирался сдавать аппаратную войну.

Он брезгливым движением одернул зеленый китель, словно стряхивая с него невидимую цеховую пыль и позор ситуации, и повернулся к начальнику лаборатории.

— Вы рано выдыхаете, Иван Андреевич, — спокойным, ледяным тоном процедил Савельев. — То, что этот ваш слесарь ткнул вас носом в бардак и нарушение элементарных регламентов на ваших же рабочих местах, чести вашей лаборатории не делает. Будет отдельное разбирательство. И то, что сейчас манометр стоит ровно, еще не означает, что партия официально принята военной приемкой.

— Товарищ подполковник, но ведь физически все пять приборов выдержали форсированный режим… — робко начал было начальник ИЛ, пытаясь защитить остатки своей гордости, но военпред оборвал его жестким, рубящим жестом руки.

— Физически, — отрезал Савельев, — они остаются кусками старой советской латуни, пока я не поставлю свою подпись на бланке. Мне нужен полный пакет документов. Оригиналы протоколов по вибрации, климатике, опрессовке и расходу. С вашими мокрыми синими печатями и подписями всех ответственных лиц вашей богадельни.

Он поднял левую руку и бросил быстрый, оценивающий взгляд на командирские часы.

— До обеденного перерыва осталось ровно сорок минут. Жду вас с оформленными бумагами и вашими «идеальными» изделиями в кабинете Директора. На четвертом этаже. Не успеете оформить пакет до двенадцати ноль-ноль — ГОЗ сорван по бюрократическим причинам. Поедете в прокуратуру. Время пошло.

Савельев круто развернулся на каблуках и чеканным, тяжелым шагом направился к выходу. Массивная стальная дверь лаборатории с грохотом захлопнулась за его спиной, отрезав нас от внешнего мира.

Как только стихло эхо его шагов в коридоре, напряжение в ИЛ лопнуло, как перетянутая гитарная струна.

Марк Борисович со старческим, дребезжащим кряхтением тяжело опустился на металлический стул возле пульта. Его грязные руки всё еще мелко дрожали от пережитого стресса, но в глазах появилось осмысленное, живое выражение человека, который заглянул в бездну и сумел отступить от края.

Старый инженер полез дрожащей рукой во внутренний карман своих перепачканных брюк. Выудил оттуда смятую, полупустую пачку дешевых сигарет и зажигалку. Чиркнул колесиком один раз, второй. Пламя прыгало. Он прикурил прямо в помещении лаборатории, нарушая все мыслимые правила пожарной безопасности на кислородном объекте. Сделал глубокую, судорожную затяжку, заполнив легкие едким дымом.

— Вытащили… — хрипло, вместе с серым дымом выдохнул старый метролог, глядя сквозь меня пустым взглядом. — Господи, Лёша… вытащили с того света.

Начальник лаборатории, Иван Андреевич, даже не сделал ему замечания за курение. Он стоял у стола, упираясь в него кулаками, и тяжело дышал.

Я молча кивнул, подошел к стенду и сбросил давление вентилем. Открутил свежую накидную гайку, аккуратно снял пятый, холодный редуктор и положил его на деревянный поддон к остальным четырем. Пять приборов. Пять путевок в жизнь для всего огромного завода. Моя работа здесь была закончена.

Иван Андреевич молча, не поднимая на меня покрасневших глаз, грузно сел за свой рабочий стол. Его лицо всё еще покрывали красные пятна перенесенного профессионального стыда. Он сгреб в кучу отпечатанные бланки протоколов испытаний и начал яростно, с сильным нажимом расписываться в графах «соответствует ГОСТу». Затем достал из сейфа тяжелую, металлическую синюю печать ИЛ и с глухим, методичным стуком проштамповал каждый лист. Бах. Бах. Бах.

— Забирайте, — сухо, отрывисто бросил он, пододвигая стопку готовых бумаг на край стола. — Мои операторы сейчас всё дооформят и принесут вам в заводоуправление.

— Спасибо, Иван Андреевич, — спокойно, без злорадства ответил я, не собираясь добивать поверженного начальника. На реальном производстве бывает всякое, главное — конечный результат. — Проследите, чтобы ваши орлы вовремя меняли расходники на стендах. В следующий раз Савельев может прийти на проверку без меня.

Начальник ИЛ только глухо скрипнул зубами, но спорить не стал. Он получил свой урок.

Я взял поддон с тяжелыми, отливающими хромом редукторами. Марк Борисович, затушив окурок о подошву ботинка и сунув бычок в карман, подхватил папку с только что подписанными, пахнущими свежей мастикой протоколами.

— Пошли, Лёша, — старик с трудом, опираясь о стол, поднялся, расправляя затекшие плечи. Сейчас, несмотря на усталость, он выглядел так, будто скинул с себя десяток лет. — Светочка из приемной уже, наверное, телефон оборвала. Генеральный ждет на иголках. Идем сдавать наш экзамен на высшем уровне.

Мы вышли из душной, гудящей лаборатории в светлый, чистый коридор, направляясь в сторону административного корпуса. Главный технический бой, битва за металл, был выигран. Но впереди нас ждала финальная схватка с бумагами, чужими амбициями и, скорее всего, очень серьезным, откровенным разговором с Директором.

Приемная Генерального директора на четвертом этаже встретила нас тишиной, мягким ковром и запахом дорогого кофе. Секретарша Светочка, увидев помятого Марка Борисовича с папкой и меня с поддоном, на котором лежали пять редукторов, испуганно округлила глаза. Она не проронила ни слова, лишь молча, с надеждой кивнула на массивную дубовую дверь кабинета шефа.

Мы вошли без стука.

Просторный кабинет был залит ярким дневным светом. За длинным полированным столом для совещаний сидели двое. Генеральный директор завода, перед которым стояла нетронутая, остывшая чашка чая и хрустальная пепельница, полная окурков, и подполковник Савельев. Военпред сидел с идеально прямой спиной, положив перед собой чистый бланк Акта приемки опытной партии, и методично, раздражающе поглядывал на свои командирские часы.

До официального обеденного перерыва и дедлайна оставалось ровно пятнадцать минут.

Увидев нас, Генеральный напрягся, всем телом подавшись вперед. В его взгляде читалась смесь отчаяния и слабой надежды. Савельев лишь слегка, презрительно прищурился, ожидая услышать доклад о нашем провале.

Марк Борисович молча, тяжело ступая, подошел к столу. Его руки уже не дрожали. Старый метролог уверенным движением положил перед Савельевым пухлую картонную папку.

— Первичные протоколы испытательной лаборатории, товарищ подполковник, — негромко, но твердо и с достоинством произнес Марк Борисович. — Вибрация на резонансе, глубокая климатика, статичная опрессовка, расход и проверка на герметичность. Все режимы пройдены без сбоев. Подписи начальника ИЛ и операторов стендов стоят. Мокрые печати на месте. Замечаний к изделиям нет. Можете ознакомиться.