— Иван Андреевич мне уже отзвонился по внутренней линии, пока вы спускались, — медленно, взвешивая каждое слово, произнес Генеральный. — Рассказал про весь этот ваш спектакль в лаборатории. И про «дубовую» медную прокладку на стенде, которую не могли найти в упор три дипломированных инженера, а нашел простой цеховой слесарь-сборщик.

Директор обошел стол и остановился прямо напротив меня, изучая мое испачканное мазутом лицо.

— Ты собрал изделия из старого хлама, которые с первой попытки выдержали форсированный климатический ГОСТ. Ты настроил их так, что мой Главный метролог только руками развел от удивления. А потом ты технично, опираясь на голые факты, утер нос подполковнику военной приемки, защитив свою сборку доскональным знанием работы сложного лабораторного оборудования.

Генеральный сузил глаза, в которых блеснул холодный, расчетливый интерес.

— Ответь мне, Кузнецов. Только честно, без цехового трепа. Кто ты такой на самом деле? Откуда ты взялся на моем заводе? Потому что обычные, рядовые слесари с четвертым разрядом так не работают. У них просто нет такой технической квалификации, таких стальных нервов и таких мозгов. Ты кто, засланный аудитор? Конкуренты внедрили?

Я спокойно выдержал его давящий взгляд. Рассказывать про перерождение и перенос сознания сквозь время было бы клиническим безумием, а врать — абсолютно бессмысленно. Здесь нужно было бить фактами, понятными любому тертому производственнику.

— Я просто умею читать технологические карты, Виктор Степанович, — ровным, лишенным эмоций голосом ответил я. — Знаю физику материалов, понимаю допуски и принципиально не экономлю на промежуточных операциях. Я собрал эти пять штук, потому что делал всё своими руками и строго по утвержденному техпроцессу, а не так, как Вадику было удобно для плана. Вот и весь секрет.

— Значит, умеешь читать чертежи. Это похвально. Пять штук Савельев принял, отсрочку мы получили. Контракт у нас — на тридцать новых штук. Просрочка по ГОЗу — ровно месяц. Завтра до вечера партия должна лежать на столе у нашего ОТК.

Он резко поднял левую руку и перевел взгляд на циферблат своих швейцарских часов, а затем на нас с Марком Борисовичем.

— Время — полдень. Завтра до вечерней смены вся партия из тридцати редукторов должна лежать готовая на столе у нашего ОТК. Засбоите — и сегодняшняя победа превратится в пыль. Сейчас марш за проходную. Иди спать, Кузнецов. Мертвый от усталости слесарь мне план не сделает. Завтра с утра жду тебя на участке. Свободен.

Я развернулся к выходу. Спиной услышал, как Директор сорвал трубку местного внутреннего телефона и рявкнул в нее с рычащими нотками:

— Светочка, срочно ко мне начальника производства. Бегом! Пусть бросает всё и летит сюда!

Я вышел в приемную. Через пару минут туда, тяжело отдуваясь и вытирая пот со лба, влетел бледный начальник производства. Дверь в кабинет распахнулась, и Генеральный, даже не приглашая его присесть, выкатил жесткое распоряжение:

— Значит так, слушай внимательно. Идешь сейчас с Марком Борисовичем на седьмой склад. Он покажет, где в пыли зарыта четырехсотая серия. Берешь тридцать штук плюс пять болванок в резерв на отбраковку. Прямо сейчас, с колес кидаешь их в работу. Раз сборка месяц стоит, механичка у тебя простаивает — пусть вкалывают до кровавого пота. Потом пулей в гальванику на химическое никелирование. Как только металл остынет в ваннах — обратно в механический цех на чистовую полировку седла клапана. За остаток сегодняшнего дня первая и вторая смены должны это выплюнуть в идеал. К завтрашнему утру, к началу смены у Кузнецова на столе должен лежать полный, готовый комплект корпусов. Не успеешь — уволю по статье. Выполнять!

Марк Борисович, тяжело опираясь на дверной косяк, ободряюще кивнул мне на прощание и повел окончательно озадаченного, бледного производственника в сторону лифта к складским ангарам. Старому Метрологу еще предстояло сдать заготовки и проконтролировать процесс, прежде чем он сможет отправиться домой и рухнуть в кровать.

А я двинулся к проходной. Огромная, неповоротливая машина завода пришла в движение от мощного пинка дирекции. Станки в механичке, до этого стоявшие без дела из-за отсутствия сырья, начали набирать рабочие обороты, шпиндели закрутились, готовясь к финишному, авральному рывку.

Ударивший в глаза яркий, выжигающий сетчатку полуденный свет заставил болезненно зажмуриться. Как только за моей спиной с лязгом закрылась тяжелая дверь заводоуправления, организм, до этого двое суток работавший на пределе физических и нервных возможностей, мгновенно почуял слабину. Адреналин, державший меня в тонусе, выгорел без остатка, и система начала медленно, неотвратимо отключаться.

Ноги стали ватными, непослушными, словно налились свинцом. Колени мелко, предательски задрожали. В голове зашумело, как в пустом, гулком цеху после остановки компрессоров. Во рту появился стойкий, металлический привкус переутомления.

Я двинулся к проходной пешком, экономя каждое движение. К дикой физической усталости добавился зверский, сводящий спазмом желудок голод. Последний раз я нормально ел пару дней назад, на даче у Петровича, заправляясь мясом. Потом были только перекусы на ходу, чай и сухомятка. Внутри было абсолютно пусто, стенки желудка терлись друг о друга, как сухие мембраны в выгоревшем редукторе.

Выйдя за территорию промзоны, я притормозил возле первого попавшегося обшарпанного продуктового магазина. Похлопал себя по карману рабочих штанов. Основную, тяжелую «котлету» из тех пятидесяти тысяч, что я вчера стряс с Самохина в качестве взятки, я надежно распихал дома между плотных страниц старых советских справочников по металловедению. Но пару тысяч прихватил с собой на оперативные расходы. На пустой, урчащий желудок заводской план не делают.

Внутри магазина густо пахло свежим хлебом, кислым пивом и чем-то копченым. Я не стал высматривать ценники и искать скидки. Мозг требовал быстрых калорий. Просто забросил в проволочную корзину здоровенную, пахнущую чесноком палку краковской колбасы, свежую буханку черного хлеба, десяток яиц и две пачки самых дорогих пельменей ручной лепки, что нашлись в морозильном ларе. На кассе небрежно расплатился хрустящей купюрой из самохинского «фонда». Хоть какая-то реальная, физическая польза от этого посаженного урода.

До своей комнаты в общежитии я добрался на чистом, слепом автопилоте, переставляя ноги по памяти. Открыл дверь, бросил тяжелый пакет прямо на кухонный стол. Трясущимися от слабости руками поставил мятую алюминиевую кастрюлю с водой на газовую плиту, чиркнул спичкой и рухнул на колченогую табуретку, тупо глядя в облупившуюся краску на стене.

Как только вода закипела, забулькав ключом, я разорвал пластиковую упаковку зубами и засыпал всю пачку пельменей разом. Пару минут варки, и они были готовы. Я шумовкой наложил их себе в глубокую тарелку, криво, тупым ножом отрезал толстые куски колбасы и хлеба.

Ел я жадно, по-животному, обжигая небо и горло горячим мясным бульоном, почти не жуя, просто проглатывая куски. Тепло от горячей пищи мгновенно ударило по мозгам, расширяя сосуды и разливаясь по истощенному телу тяжелой, вязкой негой. Сознание окончательно поплыло, отключая рецепторы.

Кое-как, путаясь в рукавах, стянув с себя потную, провонявшую заводом футболку и грязные штаны, я залез в душевую кабину. Пять минут стоял, опершись лбом о холодный кафель, под обжигающими струями воды. Просто смотрел на то, как мыльная пена стекает в ржавый слив, унося с собой липкую, масляную усталость прошедшей безумной ночи.

Едва добравшись до продавленной кровати, я рухнул на жесткий матрас лицом вниз. Мысли о тридцати редукторах, Самохине, генеральном директоре и военных комиссиях растворились в вязкой, густой темноте раньше, чем моя тяжелая голова коснулась подушки. Я провалился в глубокий, спасительный, мертвый сон без сновидений. Биологическая батарея ушла на экстренную подзарядку.

Я просто открыл глаза и уставился в желтоватый потолок с трещинами. Инстинктивно потянулся рукой и взял с тумбочки телефон. На экране горели цифры: 5:59.