Через секунду тишину комнаты разрезал надрывный, дребезжащий звон будильника.

Привычным, выверенным движением большого пальца я нажал на кнопку выключения. За окном город только начинал просыпаться, редкие машины шуршали шинами по утреннему асфальту, воздух был еще свежим и прохладным.

После шестнадцати часов мертвого сна я чувствовал себя полностью, до последней клетки восстановившимся. Голова была кристально ясной, во всем теле ощущалась плотная, нормальная мышечная бодрость. Организм, как хороший двигатель после капремонта, переварил вчерашнюю пиковую нагрузку, вывел токсины усталости и был полностью готов к новой смене.

Быстрый, плотный завтрак яичницей с остатками колбасы, контрастный душ, и ровно через сорок минут я уже перешагивал порог четвертого сборочного цеха. Вторая фаза операции началась.

Я сразу, не заходя в раздевалку, направился на склад ПДО. Пожилая кладовщица, завидев меня издалека, даже не стала тянуться за прошнурованным журналом выдачи — просто устало, с уважением кивнула на выставленные прямо у окна лотки.

— Принимай железо, Кузнецов. Ваш начальник производства вчера лично тут всех в три шеи гонял, орал как резаный. Механики резцы пожгли, гальваника без вытяжки работала, но всё выдали в срок, как штык.

Я подошел ближе. На чистых поддонах ровными, сверкающими рядами стояли тридцать массивных корпусов четырехсотой серии. Химический никель лежал идеально, плотным, ровным защитным слоем. Я взял один корпус, повертел в руках, проверяя качество на свет. Седло под клапан было отполировано в абсолютное зеркало, ни одной технологической риски от резца. Вчерашняя ночная смена действительно отработала на совесть, выдав оборонный максимум из старых станков.

Рядом, в пластиковых кассетницах, лежала вся мелкая, чистая «внутрянка»: фторопластовые клапаны, медные фольгированные мембраны, жесткие пружины и запечатанные в полиэтилен пакеты с толкателями, сухарями и центрирующими опорами. Полный, проверенный комплект на тридцать боевых изделий.

Сгрузив всё это богатство на цеховую тележку, я первым делом покатил её на участок химической промывки. Технология не терпит суеты. Я загрузил сетчатые корзины с корпусами в ванны, выставил жесткий режим на ультразвуке и дождался, пока агрессивная химия и кавитация выбьют из микропор металла невидимые остатки СОЖ и заводскую пыль. После тщательно продул каждый внутренний канал сухим сжатым азотом из пистолета. Никакой влаги, никакого жира.

Когда я выкатил тележку с готовым, стерильным комплектом обратно к своему сборочному столу, Зинаида Петровна уже была там. Старший контролер ОТК сидела на своем высоком, жестком табурете, педантично поправляя рукава безупречно синего халата. В руках она держала планшет с зажимом и контрольным листом приемки, а в пальцах было намертво зажато её личное, именное клеймо ОТК.

— Пришел? — сухо, без приветствий бросила она, глядя на наручные часы. — Директор мне вчера вечером лично на домашний звонил. Сказал, чтобы я с тебя и твоих гаек глаз не спускала до самой отгрузки. План горит синим пламенем, Кузнецов.

— Доброе утро, Зинаида Петровна, — я не обратил внимания на её ворчание и начал аккуратно, по одной, выставлять тяжелые латунные корпуса на стол. — Можем начинать операцию.

— Начнем. Показывай класс, сборщик.

Я разложил личный инструмент в строгом порядке: выверенные динамометрические ключи с пройденной поверкой, специальные латунные оправки для посадки мембран и обезжиренные спиртом чистые пинцеты. Раскрыл картонную папку с документацией.

Начинался производственный марафон. Тридцать штук. Один за другим. Без малейшего права на ошибку, без перекуров и разговоров.

Работа быстро превратилась в монотонный, отточенный до автоматизма процесс. Я перестал замечать фоновый, давящий шум огромного цеха, шипение пневматики на соседних участках, разговоры мужиков. Мое сознание полностью сфокусировалось на узком, метровом пространстве сборочного стола.

Корпус в руках. Медная прокладка, посадка штуцеров. Вставка отполированного седла. Укладка двух мембран — полированной вниз, матовой наверх. Затяжка крышки ключом до характерного, звонкого щелчка трещотки. Пружина, регулировочный винт…

Мои движения стали абсолютно механическими, выверенными до миллиметра. Я не тратил ни одного лишнего жеста, ни одной лишней калории энергии: взял пинцетом деталь, установил в паз, в стойку установил прибор, накинул ключ, затянул с заданным усилием.

Зинаида Петровна не отходила ни на шаг. Она сидела на своем высоком табурете, превратившись в живое, безжалостное воплощение технического регламента и ГОСТа. Её цепкий взгляд сопровождал каждую мельчайшую деталь от пластикового лотка до нутра корпуса. Стоило мне взять в руки динамометрический ключ, как она наклонялась ближе, проверяя выставленное на шкале значение, следила за каждым поворотом рукояти и замирала, фиксируя результат галочкой в журнале операционного контроля. Это была та самая, старая советская школа контроля качества, где за каждой закрученной гайкой стояла персональная, уголовная ответственность.

Пальцы начали покрываться жесткими мозолями от постоянной работы с ключами, но я не сбавлял темп.

Когда последний, тридцатый корпус был собран, затянут и отставлен в сторону, мы не стали делать даже пятиминутный перерыв на чай. Времени не было. Начался второй, самый тонкий и капризный этап — стендовая регулировка.

Я поочередно, один за другим, устанавливал тяжелые редукторы на штуцера цехового испытательного стенда. Зинаида Петровна стояла рядом, не сводя прищуренных глаз с белых циферблатов манометров. Резкая подача давления в сто пятьдесят атмосфер, стравливание, плавный, ювелирный поворот регулировочного винта отверткой… Я кожей ловил тот самый, микроскопический момент, когда черная стрелка замирала точно на нужной отметке шкалы, а перепускной предохранительный клапан четко, с резким хлопком отрабатывал аварийный сброс.

— Давление держит ровно. Расход в норме, паспортный, — сухо, как метроном, констатировала контролер ОТК после каждого снятого со стенда прибора.

Мы работали в идеальной, слаженной паре, как шестеренки одного механизма. Я крутил винты, настраивал параметры и контрил гайки намертво, она — тщательно, густо проверяла герметичность стыков мыльной эмульсией и сверяла показания приборов с таблицей допусков в техкарте. Ни одного раздувающегося белого пузырька на резьбе, ни одного предательского скачка стрелки на самотеке.

Тридцать раз подряд. Одна и та же ювелирная, выматывающая нервы настройка.

К обеденному перерыву на моем рабочем столе выстроилась целая батарея полностью готовых, отрегулированных и проверенных приборов. Одинаковые, сверкающие свежим, маслянистым никелем, они выглядели безупречно, как патроны в ленте.

Зинаида Петровна тяжело поднялась с табурета, расправила складки синего халата и в последний раз, заложив руки за спину, обошла стол, внимательно, придирчиво осматривая готовую партию. Убедившись, что всё стоит по линеечке, шлицы винтов не сорваны, а контргайки затянуты, она достала из кармана свое личное клеймо, макнула его в штемпельную подушечку и начала методично, с глухим стуком штамповать паспорта изделий.

— Закончили, — шумно выдохнула она, и в её строгом голосе впервые за всё это безумное утро проскользнула едва уловимая тень человеческого удовлетворения. — Сборку и стендовую регулировку я приняла, Кузнецов. Всё собрано строго по ГОСТу. Брак нулевой.

Она с силой захлопнула картонную папку с документами и кивнула подбородком в сторону входа на участок, где уже показалась знакомая зеленая форма.

— А вот и военпред пожаловал. По твою душу. Зови его к столу. Пусть выбирает свои три штуки на экзекуцию в лаборатории. За эти приборы я перед ним ручаюсь лично.

Савельев вошел на участок спокойной, размеренной походкой хозяина положения. Он мельком, без эмоций взглянул на меня, затем перевел тяжелый, оценивающий взгляд на ровные, блестящие ряды редукторов на столе и, наконец, остановился на Зинаиде Петровне.