И он подмахнул. Приказал этому сопляку Вадику оформить бумаги и расписался сам. Ради премии. Ради того, чтобы оставаться в комфортной, теплой ванне самохинской системы, где Снабженец решал все проблемы.

А теперь этот же Снабженец хладнокровно, хирургически точно отсекал его от себя, оставляя один на один с уголовным делом о срыве гособоронзаказа.

— Вы… вы… — Самохин задыхался, комкая дрожащими пальцами грязный край своего свитера. — Это же была ваша идея… Ваша резина…

— Моя резина? — Аркадий Ильич удивленно приподнял бровь, глядя на него с идеальным, отрепетированным недоумением. — Борис Аркадьевич, вы в своем уме? Я не химик. Я понятия не имею о свойствах каучуковых смесей. Моя задача — логистика. Вы, как Главный технолог, утвердили извещение. Вы дали официальное заключение, что материал подходит для производства кислородной аппаратуры. Я лишь оплатил счета и обеспечил доставку на склад.

Резников перевел взгляд на побагровевшего следователя.

— Товарищ майор, мой адвокат сегодня утром подал официальное ходатайство о приобщении к материалам дела копии вчерашнего дефектного акта военной приемки завода «Металлург» и копии извещения об изменении ГОСТа за подписью гражданина Самохина. Уверен, эти документы уже на вашем столе.

Майор Воронов скрипнул зубами так громко, что звук разнесся по кабинету. Он рывком открыл вторую, более тонкую папку, лежавшую на краю стола. Там действительно лежал свежий факс из Управления военной приемки. Следователь пробежал глазами по тексту, и его скулы окаменели.

Аркадий Ильич не врал. Бумаги были безупречны. С юридической точки зрения Снабженец Резников был лишь добросовестным исполнителем воли технического руководства завода. Вся тяжесть вины за брак, за сорванные сроки и испорченный металл ложилась исключительно на плечи того, чья подпись стояла под извещениями и паспортами изделий.

— Борис… Аркадьевич, — процедил Воронов, глядя на Самохина тяжелым, наливающимся кровью взглядом. — Так кто, говорите, принимал технические решения? Кто ставил подписи на расширении допусков?

Самохин понял, что это конец. Ловушка захлопнулась. Если он продолжит кричать, что Резников его заставлял — ему никто не поверит, потому что нет ни одной бумаги, доказывающей это. Зато есть его, Самохина, подписи на десятках документов, легализующих контрафакт. А Резников просто выставит его сумасшедшим, который пытается переложить ответственность на завхоза.

Более того, возвращение в камеру, где его ждали нанятые Аркадием отморозки, пугало его сейчас больше, чем любой тюремный срок. Он не выдержит там и суток. Сердце просто остановится от ужаса и бессонницы.

Бывший Главный технолог обмяк. Словно из него разом выпустили весь воздух. Он уронил голову на грудь и тихо, жалобно заскулил.

— Я… — голос Самохина превратился в жалкий, сломанный шепот. — Это я. Я подписал. Ради экономии фонда. Ради премий. Он… он просто привозил то, что было дешевле. А я оформлял.

— Громче! — рявкнул Воронов, ударив кулаком по столу так, что подпрыгнул диктофон. Следователь был в ярости от того, что его идеальное дело об организованной преступной группе рассыпается на глазах, превращаясь в банальную халатность одного идиота-технолога.

— Это я! Я единолично принимал решения о занижении качества сырья! — истерично выкрикнул Самохин, заливаясь слезами. Он поднял на следователя умоляющий, собачий взгляд. — Товарищ майор… переведите меня… Пожалуйста! Я всё подпишу. Любые явки. Любые признания по всем эпизодам! Я сам всё организовал, только уберите меня из этой камеры! Они же меня убьют там… переведите в одиночку!

Игорь Валентинович, адвокат Аркадия, едва заметно, одними уголками губ улыбнулся и сделал пометку в своем дорогом блокноте. Инвестиции в тюремный прессинг окупились с тысячепроцентной рентабельностью.

Аркадий Ильич Резников сидел абсолютно неподвижно. Ни один мускул на его лице не дрогнул, выдавая торжество. Он просто наблюдал, как система, которую Воронов пытался использовать против него, пережевывает и выплевывает слабейшее звено.

Для Аркадия Самохин больше не существовал. Отработанный материал. Списанный актив.

— Конвой! — глухо, сдерживая бешенство, крикнул Воронов.

Дверь мгновенно распахнулась.

— Увести подозреваемого Самохина, — следователь брезгливо махнул рукой. — В двадцать восьмую его. В «тихую». Пусть пишет чистосердечное по эпизодам халатности и злоупотребления должностными полномочиями. Снабдите его бумагой.

Прапорщик вздернул обмякшего, всхлипывающего технолога за воротник свитера и вытащил из кабинета. Самохин даже не оглянулся на человека, который только что хладнокровно сломал ему жизнь.

В кабинете остались трое. Воронов, Аркадий и адвокат.

Майор выключил диктофон. Следователь медленно откинулся на спинку стула и в упор посмотрел на Снабженца. Взгляд Воронова больше не был торжествующим. Это был взгляд умного, битого жизнью опера, который понял, что его только что технично, по всем правилам процессуального кодекса развели как мальчишку.

— Красиво играете, Аркадий Ильич, — тихо, без прежнего процессуального металла произнес майор. — Очень красиво. Нашли козла отпущения, замазали его бумагами, а сами остались в белом пальто.

— Я не играю, товарищ майор, — ровным, вежливым тоном ответил Резников. — Я работаю. Строго в рамках своих должностных обязанностей и штатного расписания. Борис Аркадьевич признал свою вину. Надеюсь, с меня снимаются обвинения в организации преступной группы?

Игорь Валентинович тут же вступил в игру, придвигая к следователю лист бумаги:

— Товарищ майор, в свете новых открывшихся обстоятельств и чистосердечного признания гражданина Самохина, который взял на себя единоличную ответственность за технологический брак, я подаю ходатайство об изменении меры пресечения для моего клиента. Резников Аркадий Ильич не представляет общественной опасности, имеет постоянное место жительства и готов сотрудничать со следствием по эпизодам экономической деятельности завода. Содержание в СИЗО избыточно. Мы просим домашний арест.

Воронов взял ходатайство. Долго смотрел на него, играя желваками. Он понимал, что без показаний Самохина дело против Снабженца стремительно худеет. Оставить его в СИЗО теперь будет крайне сложно — любой судья, увидев чистосердечное технолога и пухлую папку с положительными характеристиками Аркадия, изменит меру пресечения.

— Вы думаете, вы выиграли? — майор бросил бумагу на стол и наклонился вперед. — Вы думаете, я не понимаю, что это вы забили заводские склады серым дерьмом? Я всё равно докажу финансовые махинации. Я найду ваши офшоры и прокладки. Вы не выйдете сухим из воды, Резников.

Аркадий Ильич плавно поднялся со стула. Он поправил манжеты и посмотрел на следователя сверху вниз.

— Вы делаете свою работу, майор. А я делаю свою, — абсолютно уверенным голосом произнес Снабженец. — И моя работа заключается в том, чтобы завод жил. Вы ищете офшоры, а завод прямо сейчас летит в пропасть, потому что некому выстроить сложную логистику для новых контрактов. Вы боретесь за справедливость в папках, а я обеспечиваю производство металлом. Разница между нами в том, майор, что без вас завод обойдется. А без меня — встанет.

Резников повернулся к адвокату и коротко кивнул.

— Игорь Валентинович, жду от вас хороших новостей к вечеру. Домашний арест меня вполне устроит. У меня начинает болеть спина от местной шконки.

Он развернулся и, не дожидаясь команды, сам пошел к выходу. Конвоир почтительно открыл перед ним тяжелую дверь.

Аркадий Ильич Резников покидал следственный кабинет с чувством абсолютного, опьяняющего превосходства. Первый этап его плана был выполнен безукоризненно. Самохин уничтожен. Следствие зашло в тупик. Механизм освобождения запущен.

Теперь оставалось только ждать. Ждать, когда Генеральный директор Виктор Степанович, прижатый к стенке отсутствием санкционных деталей для беспилотников и гигантскими убытками, осознает свою беспомощность.