На пороге стоял Николай Сергеевич — главный врач заводского медпункта, хмурый, грузный мужик с тяжелым взглядом. Лицо у него было красным от гнева, словно собирался свернуть мне шею и ударить по голове.

— Ты что творишь, Кузнецов⁈ — рявкнул он, шагнув в кабинет и даже не подумав поздороваться. — Ты когда у меня последний раз был?

— Николай Сергеевич, — я примирительно поднял руки, откладывая ручку. — Дел навалилось. Должность новая, приемка, кабинеты… Замотался. Чувствую себя отлично, честно.

— Отлично он себя чувствует! — эхом отозвался врач, подойдя вплотную к столу и ударив по столешнице. — Ты терминатор, что ли? Или думаешь, пиджак надел, табличку начальника на дверь повесил, и у тебя внутренние органы регенерировали? У тебя курс не закончен! Тебя неделю не капали!

— Да я правда в норме, у меня сегодня решающий…

— Заткнись и вставай! — отрезал Николай Сергеевич с интонацией, не терпящей никаких возражений. Для него на этом заводе не существовало директоров и начальников, были только пациенты с разной степенью запущенности. — Твои анализы — это тихий ужас. Ты держишься на адреналине и упрямстве. Если ты отъедешь в кому прямо за этим столом, меня прокурор за халатность натянет. Встал, я сказал! Пошли!

Спорить с ним было абсолютно бесполезно, да и, если честно, где-то в глубине души я понимал его правоту. Последние дни я спал по четыре часа, глушил крепкий чай литрами и действительно забыл о том, что мое тело — это изношенный механизм, который недавно перенес критический сбой.

Я сгреб распечатки в папку, запер кабинет, и врач буквально отконвоировал меня по гулким коридорам на первый этаж, в царство белого кафеля и въедливого запаха хлоргексидина.

Медпункт был пуст. Николай Сергеевич усадил меня на жесткую кушетку, заставил закатать рукав рубашки и без лишних церемоний перетянул бицепс резиновым жгутом.

— Герои хреновы, — глухо ворчал он, профессионально и жестко вбивая иглу капельницы в неподатливую вену. — Завод они спасают. А себя кто спасать будет? Сдохнешь — на твое место завтра нового назначат, система даже не поперхнется.

Он зафиксировал иглу пластырем, отрегулировал колесико на прозрачной трубке, и в мою кровь медленно, толчками потек спасительный препарат.

— Лежать минимум сорок минут, — приказал врач, тяжело садясь за свой стол и раскрывая мою карту. — И только попробуй сбежать. Привяжу к койке бинтами.

Я послушно откинул голову на скрипучую клеенку валика. В кабинете мерно тикали старые настенные часы. Медицинский раствор тек по венам, принося с собой странную слабость — организм, наконец получив принудительную передышку, мгновенно попытался отключиться.

Я смотрел на медленно падающие в колбе капли, а перед глазами стояли чертежи стендов. «Еще нужен генератор сигналов произвольной формы, — мысленно ставил я галочки в своей невидимой смете. — И обязательно термокамера… Проверять полетники на отказ при минусовых температурах, чтобы беспилотники не падали камнем зимой…»

Мое тело диктовало свои суровые условия, но аппаратная война за качество уже шла, и я не имел права проиграть ее из-за технической слепоты.

Тишина медицинского кабинета, нарушаемая лишь монотонным тиканьем часов и тихим шипением кислородного редуктора в углу, действовала усыпляюще. Раствор в капельнице убывал медленно, капля за каплей отмеряя мое принудительное бездействие. Я уже начал проваливаться в полудрему, когда тишину разорвал резкий, металлический треск.

На стене, над стеклянным шкафом с медикаментами, ожил старый карболитовый динамик заводского громкоговорителя. Сначала он выдал порцию статических помех, а затем выплюнул искаженный, но абсолютно узнаваемый голос Генерального директора:

— Резников, Кузнецов, Марк Борисович! Срочно ко мне в кабинет! Бросайте всё. Срочно!

Голос Виктора Степановича сорвался на хрип. В нем не было привычной начальственной усталости или раздражения. В нем звенело колоссальное, нечеловеческое напряжение.

Я рывком сел на кушетке. Стойка с капельницей опасно качнулась.

— Эй! Лежать! — Николай Сергеевич подскочил из-за стола, едва не опрокинув стул.

— Снимайте, доктор, — я протянул ему руку с заклеенной веной. — Это по мою душу. Если я сейчас туда не поднимусь, лечить придется весь завод. И от другого.

Врач посмотрел мне в глаза. Он работал здесь достаточно долго, чтобы понимать разницу между дежурной планеркой и экстренным вызовом такого уровня. Николай Сергеевич грязно выругался сквозь зубы, сорвал пластырь и резким, профессиональным движением выдернул иглу. Из ранки тут же выступила темная капля крови. Он с силой прижал к ней спиртовую ватку и туго перетянул руку бинтом.

— Согни и держи, — рявкнул он. — Завтра не придешь — лично с охраной приду!

Я накинул пиджак прямо на согнутую руку, буркнул слова благодарности и вылетел в коридор.

Путь на верхний этаж заводоуправления я проделал бегом, перепрыгивая через ступеньки. Дыхание сбилось, в висках пульсировала кровь, смешанная со свежим медицинским препаратом, но адреналин глушил любую слабость.

Когда я распахнул тяжелые двери приемной, секретарша даже не попыталась меня окликнуть. Она сидела бледная, вжавшись в свое кресло. Я без стука вошел в кабинет Директора.

Виктор Степанович стоял у окна спиной к двери. В кожаном кресле для посетителей вальяжно расположился Аркадий Ильич. В отличие от Генерального, Снабженец выглядел так, будто только что вернулся с дорогого курорта. Ни капли пота, ни тени сомнения. Рядом с ним, протирая запотевшие очки краем халата, стоял запыхавшийся Марк Борисович. Видимо, старый метролог тоже бежал сюда со всех ног.

Я подошел к столу и остановился, ожидая.

Генеральный директор медленно повернулся.

— Звонили из Москвы, — голос Виктора Степановича был тихим. — От заместителя министра обороны по вооружению.

Он перевел взгляд на Резникова.

— Твою логистическую карту… всю эту твою схему с транзитом через азиатские хабы… они проверили.

Директор замолчал. Марк Борисович перестал тереть очки. Я почувствовал, как напряглись мышцы спины. Если генералы из контрразведки и аудита завернули схему — мы банкроты. Завод пойдет под внешнее управление уже завтра утром, а Снабженец вернется на свою тюремную шконку.

Аркадий Ильич даже не пошевелился. Он лишь слегка склонил голову набок.

— И каков вердикт, Виктор Степанович? — бархатным, совершенно спокойным голосом спросил Резников. — Неужели им не понравилось название нашей подставной конторы в Дубае?

— Они всё утвердили, — Директор шумно выдохнул, и его лицо вдруг исказила нервная, почти истерическая улыбка. — Им плевать, как называется твоя контора, Аркадий. Им плевать, через какие границы ты потащишь этот груз. Они сказали, что в нынешних условиях их интересует только результат. Сроки и физическое наличие коплектующих на сборке. Они дали нам зеленый свет.

Виктор Степанович оперся обеими руками о стол, глядя на нас горящими глазами.

— Контракт наш. Отмашка на серийную сборку тяжелых дронов «Орлан» подписана. Авансовый транш — тридцать процентов от суммы договора — поступит на наши счета уже сегодня вечером.

В кабинете стало тихо. Растворялись месяцы страха, угрозы банкротства и унизительных проверок. Мы это сделали. Завод, который еще недавно гнил заживо под руководством Самохина, получил статус ключевой площадки в одном из самых важных государственных проектов.

Марк Борисович облегченно осел на соседний стул, тихо произнеся что-то на иврите. Генеральный директор, помолодевший лет на десять, достал из сейфа бутылку коньяка.

Но эйфория, наполнившая кабинет, оборвалась так же внезапно, как и началась. Ее убил прагматизм Аркадия.

Снабженец поднялся из кресла, застегнул пиджак и посмотрел на Директора.

— Рад, что в Министерстве остались люди с мозгами, — сухо констатировал он. — В таком случае, лирику в сторону. Если аванс падает сегодня, завтра утром я перегоняю первые миллионы по нашим криптошлюзам в Азию. Маховик запущен. Через две недели первая фура с полетными контроллерами, системами телеметрии и высокооборотистыми двигателями будет стоять на нашем пандусе. Готовьте производственные площади.