— Вчера вечером я сказала «прощай навсегда», — резко заговорила она. — Так что не пойми меня неправильно, я не возвращаюсь. Только хотела предупредить кое о чем. — Ее голос слегка дрогнул. — Ох, как же все так получилось... — Она прикусила губу и снова вскинула подбородок. — Дело не только в том, что Карстерс, Ллуэлин и Бак теперь меня ненавидят, а ты пытался сделать из меня безропотную клушу. Сегодня утром, вернувший домой по мусоропроводу, я подслушала разговор моего отца с двумя неизвестными мне людьми. Оказывается, он — советский шпион, и его задача — любой ценой заполучить зеленого кота. Сейчас отец думает, что кот у тебя.

Фил посмотрел на нее, и последних нескольких часов как не бывало: он вновь сидел в машине на заросшей кустами площади, а Мици вот-вот должна была уйти. Все его нервное напряжение моментально хлынуло в новое русло.

— Милая моя, — тихо и осторожно произнес Фил, боясь спугнуть ее даже внезапным звуком. — Милая моя Мици, я не пытался сделать из тебя безропотную клушу.

— Ну-ну, — сказала она, пряча за ухо выбившуюся прядь.

Он очень медленно шагнул ей навстречу.

— На самом деле я просто слишком много о себе возомнил. И еще очень завидовал — и тебе, и твоим друзьям.

— Следи за тем, что говоришь, Фил, — грозно прошептала Мици. — Будь очень осторожен. И очень честен.

— Хорошо. Да, я хотел тебя усмирить, я изо всех сил старался это сделать. Меня переполняли тщеславие и снисходительность, свойственные людям, которым внезапно открылось слишком многое. Я не понимал, что твоей дерзости и непокорности тоже есть место в мире. Мици, я тебя люблю.

Он обнял ее, и она не стала вырываться. Удивительно было чувствовать рядом ее тело: тонкое, доверчивое, ужасно усталое...

Но тут Мици вскинула подбородок и отшвырнула Фила примерно на шесть футов.

Она злобно сверлила взглядом что-то за его спиной. Он с облегчением отметил, что у нее нет при себе ни пистолета, ни стальных когтей, ни ножа. И обернулся.

Дверь в ванную была открыта, на пороге стояла озадаченная Дита да Сильва.

— Здравствуйте, — весело поздоровалась она, а затем спросила Фила: — Твоя подружка?

Мици побледнела.

— Решил сразу двух охмурить? — зашипела она.

— Не волноваться, — спокойно посоветовала ей Дита. — Он такой робкий только сначала.

— Вот как! — громко воскликнула Мици и затопала ногами.

Радио вновь заработало на полную громкость:

«...всем давно известно, что она не спит с мужем. Однако ее поклонникам это открылось лишь вчера, во время ее, вероятно, последнего появления на публике с новым любовником — как вы уже знаете, смешанные бои скоро запретят».

На экране глупо улыбался Фил, а Джуно обнимала его за талию и кричала фанатам: «У меня есть личная жизнь! И я никому не позволю в нее лезть, ясно?!»

— Вот как!!! — еще громче вскрикнула Мици, крепко ударила Фила по левой щеке и выбежала вон из номера. Фил несколько секунд стоял как вкопанный, потом выключил радио и стер с левого глаза слезу.

— Почему ты не идти за ней? — участливо спросила Дита. — Не волноваться, Фил, она еще прийти. Она теперь даже больше тебя любить. Ты такой мужественный, иметь много женщин.

— Умоляю, не надо! — простонал Фил, поднимая руку. — Она не вернется. Она ушла навсегда.

— Навсегда не бывать. Она еще придет, — заверила его Дита.

И тут в дверь робко постучали. Фил открыл, гадая, влепить Мици пощечину сразу или немного подождать. На пороге стоял доктор Антон Ромадка. В руке у него было парализующее ружье, и он целился из него в Фила.

Вид у приземистого психоаналитика был опрятный и деловой: старомодный костюм, белая рубашка, галстук. Под пиджаком на круглом брюшке даже виднелся жилет. Левая щека доктора была гладкая, как лысина: видимо, он нанес на царапины слой искусственной кожи. Лицо его лучилось отцовской доброжелательностью и мудростью, однако при этом он не переставал целиться в Фила из ружья и время от времени коситься на Диту.

— Фил, — начал он, — я не буду отрицать то, что сказала обо мне дочь. Если ты как следует поразмыслишь над ее словами, мы станем друзьями и соратниками. Кому, как не тебе, понять, что американская цивилизация пребывает в состоянии глубочайшего, тяжелейшего психоза? Ты испытал на собственной шкуре, как он губителен для человеческого разума, тела и органов чувств. И кто, как не ты, способен в полной мере оценить здравомыслие Рабочих республик, где, согласно первому железному правилу марксизма и абсолютной науки, любой психоз невозможен по определению — ибо невозможно и немыслимо все иррациональное и иллюзорное (включая безумные хвастливые речи гангренозного капитализма и его псевдонауки).

Фил обнаружил, что таращит глаза и слегка кивает: бодрый голос Ромадки буквально гипнотизировал. Он встряхнулся.

— Конечно, я должен был понять все это еще вчера и воззвать к твоему разуму, — продолжал Ромадка, с ювелирной точностью целясь в шею Фила. — Но я торопился и был эмоционально нестабилен. Даже наши агенты не имеют иммунитета против американской заразы, когда живут в ее рассаднике. Я тоже допустил несколько ошибок. Среди прочего — я недооценивал свою несчастную дочь. Впрочем, я глубоко ей признателен: именно она привела меня к тебе, хоть и ненароком. А это, в свою очередь, позволит тебе, Фил, и твоей очаровательной спутнице познать чудесную объединяющую мудрость Советов.

Маленький психоаналитик улыбнулся и осторожно присел на подлокотник кресла.

— Теперь, дети мои, — вкрадчиво и доверительно произнес он, впервые обращаясь и к Дите, — я расскажу вам, как можно сослужить неоценимую службу свободному от иллюзий государству и заручиться его бессмертной поддержкой и доверием, когда вы наконец достигнете твердых берегов реализма. Душевнобольной капиталистический мир осознал, что в следующей войне его ждет неминуемое поражение, и решил применить против Рабочих республик последнее подлое оружие: собственное коллективное безумие и коллективный бред, усиленные хитрыми, едва заметными электронными устройствами и химическими соединениями, которыми предполагается бомбардировать нервные системы советских людей. До сего дня эта капиталистическая отрава имела форму зеленых котов. Да-да, коты совершенно реальны! Я убежден, что это обычные кошки, в тела которых хирургическим образом вживлены электронные передатчики, а также распылители особого гормона — вроде анальных желез скунса. И хотя зеленые коты, вероятно, не являются ключевым элементом атаки на советскую психику, они все же представляют собой основной реквизит в этой незримой войне. Увы, нам пока не удалось заполучить ни одного такого зверя, а они очень нужны — чтобы подтвердить догадки и принять должные контрмеры.

— Погодите, но ведь кот только один! — искренне смутился Фил. — И он якобы должен захватить Америку, а не наоборот.

— Мальчик мой, я предоставил вам абсолютные факты, — убежденно заверил его Ромадка. — Те слухи, которые вы слышали и теперь распространяете, — не что иное, как уловка капиталистического правительства. Они хотят скрыть от своих рабов и псевдоученых всю чудовищность собственных действий. А на самом деле случилось вот что: один зеленый кот попросту сбежал из правительственной лаборатории. Однажды ты привел меня к этому коту, Фил. И сделаешь это еще раз.

— Не могу, — спокойно ответил Фил.

— Можешь, Фил, можешь.

— Но вы ведь его поймали однажды! И сами отпустили. Впервые добродушное лицо Ромадки немного омрачилось.

— Я же сказал, что вчера совершил несколько ошибок. Вероятно, по собственной неосмотрительности я попал под действие предательских миазмов и какое-то время не отвечал за свои поступки. Я должен был сбежать от фэбээловцев, оцепивших здание, и ничего другого мне просто не оставалось. Больше такое не повторится. — Он заговорил нетерпеливей: — Пойдем, Фил, и захвати с собой подругу. У нас нет времени на разговоры.

- Но...

Дита да Сильва вышла вперед.

— Я не пойти, — сказала она Ромадке. — С чего это? Вы говорите как сумасшедший. Государство, свободное от ‘ллюзий? ‘Ррациональное невозможно? Абс‘лютная наука? Какая чушь!