И, разумеется, мне приспичило выбрать...

Но сперва я расскажу вам про Папашу Мюнша.

Папаша Мюнш не был первым парнем, попытавшимся встретиться с моей моделью, но, думаю, он был первым, кто всерьез запал на нее. Я видел, как меняются его глаза, когда он смотрит на ее фотографии. Становятся сентиментальными, трепетными. Мамаша Мюнш уже два года лежала в могиле.

Он хитро все спланировал. Заставил меня обронить какой-то намек, по которому понял, когда она приходит в студию, и одним прекрасным утром протопал по лестнице за несколько минут до ее появления.

«Я должен ее увидеть, Дэйв», — сказал он мне.

Я спорил, я насмехался над ним. Объяснял, что он не понимает, насколько серьезно она относится к своим безумным правилам. Я заявил, что он потопит нас обоих. Даже, к своему изумлению, наорал на него.

Он был на себя не похож. Просто повторял как заведенный: «Но, Дэйв, я должен ее увидеть».

Хлопнула входная дверь.

«Это она, — сказал я, понизив голос. — Вам нужно уходить».

Он не ушел, поэтому я затолкал его в темную комнату.

«И сидите тихо, — прошептал я. — Я скажу ей, что сегодня не могу работать».

Я понимал, что он попытается взглянуть на нее и, возможно, вломится в студию, но больше ничего сделать не мог.

Шаги добрались до четвертого этажа, но дверь не открылась. Я занервничал.

«Выгони этого придурка!» — неожиданно крикнула она из-за двери. Не слишком громко, своим вульгарным голосом.

«Я поднимусь на следующую площадку, — продолжила она. — И если этот жирный урод немедленно не выкатится на улицу, он больше никогда не получит ни одного моего фото, кроме тех, где я плюю в его дерьмовое пиво».

Папаша Мюнш выбрался из темной комнаты. Белый как призрак. Не глядя на меня, вышел на лестницу. Он больше ни разу не просматривал ее фотографии при мне.

Это был Папаша Мюнш. Теперь расскажу о себе. Я обсуждал с ней этот вопрос, я намекал и в конце концов перешел к действиям.

Она стряхнула мою руку, словно мокрую тряпку.

«Брысь, детка, — сказала она. — Нужно работать».

«Но потом...» — не унимался я.

«Правила есть правила».

И меня одарили пятой, если не ошибаюсь, улыбкой.

Трудно поверить, но она ни разу ни на дюйм не отступила от своих сумасшедших принципов. Я не должен был приставать к ней в студии, потому что наша работа была очень важна, и она любила ее, и нам нельзя было отвлекаться. И я не мог встретиться с ней где-то еще, потому что в противном случае я больше никогда не сделал бы ни одного ее снимка. И все это на фоне постоянно растущего денежного потока, к которому, как я прекрасно понимал, мое фотографическое мастерство не имело ни малейшего отношения.

Само собой, я был мужчиной и сделал еще несколько попыток. Но ответом было прежнее «сбрасывание мокрой тряпки», и она больше не улыбалась.

Я изменился. Стал немного сумасшедшим и безрассудным, вот только иногда мне казалось, что мой рассудок вот-вот взорвется.

И я начал постоянно говорить с ней. О себе.

Я будто непрерывно бредил, хотя этот бред никак не влиял на работу. Я больше не обращал внимания на дурноту. Она казалась естественной.

Я мог ходить по студии — и вдруг рефлектор на мгновение превращался в лист раскаленной добела стали, или тени вспархивали армиями мотыльков, или камера казалась большой угольно-черной машиной. Но в следующий миг все становилось прежним.

Думаю, иногда я до смерти боялся ее. Она была самым странным, самым ужасным человеком в мире.

Но иногда...

И я говорил. Не имело значения, чем занимался я — подбирал освещение, позу, возился с реквизитом, снимал — или где находилась она — на подиуме, за ширмой, в кресле с журналом, — я непрерывно болтал.

Я рассказал ей о себе все, что знал сам. Рассказал о своей первой девушке. О велосипеде моего брата Боба. О том, как сбежал на товарном поезде и какую взбучку устроил мне отец, когда я вернулся домой. Я рассказал ей о плавании в Южную Америку и синем ночном небе. Я рассказал ей о Бетти. О том, как моя мать умерла от рака. О том, как меня побили в переулке за баром. О Милдред. О первой фотографии, которую продал. О том, как выглядит Чикаго

с парусника. О своем самом долгом запое. О «Марш-Мэйсон». О Гвен. О том, как встретил Папашу Мюнша. О том, как охотился за ней. О том, что сейчас чувствую.

Она не обращала ни малейшего внимания на мои слова. Я даже не знал, слышит ли она меня.

Когда мы получили первую подачку от общенациональных рекламодателей, я решил проследить за ней до дома.

Хотя погодите, я могу сказать точнее. Вы ведь читали те газеты — заметки про возможные убийства, о которых я упоминал? Кажется, их было шесть.

Я говорю «возможные», потому что полиция так и не нашла доказательств, что это были не сердечные приступы. Однако подозрения неизбежны, когда сердечный приступ случается у людей, не испытывавших никаких проблем с сердцем, причем всегда по ночам, когда они одни, и далеко от дома, и непонятно чем занимаются.

Шесть смертей породили очередную страшилку про «таинственного отравителя». А потом осталось впечатление, будто убийства продолжились, но сделались менее подозрительными.

Это одна из тех вещей, что пугают меня сейчас.

Но тогда я лишь испытывал облегчение, что решил проследить за ней.

Как-то раз я заставил ее трудиться до темноты. Мне не требовались оправдания, заказы сыпались на нас снежной лавиной. Я дождался, пока хлопнет входная дверь, и сбежал вниз по лестнице. На мне были туфли с резиновой подметкой, темное пальто, которого она никогда не видела, и темная шляпа.

Я стоял в дверях, оглядываясь, пока не заметил ее. Она шагала вдоль Ардли-парка, к центру города. Был теплый осенний вечер. Я пошел за ней по другой стороне улицы. Мой план на сегодня заключался в том, чтобы выяснить, где она живет. Это дало бы мне зацепку.

Она остановилась перед витриной универсама «Эверли», держась в тени. Просто стояла и смотрела.

Я вспомнил, что мы сняли для «Эверли» большую фотографию, чтобы сделать плоский манекен для нижнего белья. На него она и смотрела.

Тогда мне не показалось странным, что она восхищается собой — если она занималась именно этим. Когда мимо проходили люди, она немного отворачивалась или отступала дальше в тень.

Потом появился мужчина. Один. Я не видел его лица, но он выглядел лет на сорок-пятьдесят. Он остановился перед витриной.

Она вышла из теней и встала рядом с ним.

Что бы вы почувствовали, парни, если бы смотрели на плакат с Девушкой — и внезапно она оказалась рядом с вами и взяла вас за руку?

Реакция того мужчины была очевидной. Сбылась его безумная мечта.

Они немного поговорили. Затем он подозвал такси. Они сели в машину и уехали.

В ту ночь я напился. Она словно знала, что я пойду за ней, и таким способом решила причинить мне боль. Может, так оно и было. Может, это был конец.

Но на следующее утро она появилась в обычное время, и я вновь очутился в своем бреду, к которому добавились новые подробности.

Тем вечером, когда я последовал за ней, она выбрала место под уличным фонарем, напротив одного из щитов с Девицей Мюнша.

Теперь мне жутко думать о том, как она скрывалась в засаде.

Минут через двадцать рядом с ней притормозил кабриолет, дал задний ход и остановился у тротуара.

На этот раз я был ближе. И хорошенько разглядел лицо того парня. Он был моложе, примерно моего возраста.

Следующим утром это лицо появилось на первой странице газеты. Кабриолет нашли в переулке. С владельцем внутри. Как и в случае прочих «возможных» убийств, причина смерти была неясна.

В тот день в моей голове крутились самые разные мысли, но наверняка я знал только две вещи: что я получил первое настоящее предложение от общенационального рекламодателя — и что я возьму Девушку за руку и спущусь с ней по лестнице, когда мы закончим работу.

Она не удивилась. Спросила:

«Ты знаешь, что делаешь?»

«Да».