– Из колонии особого режима номер девять, ваше благородие!

– Где расположена?

– Под Надымом, ваше благородие!

– Сколько сотрудников колонии вы убили при побеге?

Он обреченно завыл, «потерял» левый глаз и сломался:

– Всех, кроме Хозя– … то есть, директора колонии, пилота и диспетчера, ваше благородие…

Я активировал взгляд не в себя , вдумчиво оценил состояние энергетики этой твари, очень неприятно удивился напрашивавшимся выводам, «вернулся в реальность» и хмуро уставился в единственный глаз:

– Сколько дней вы убивали их и остальных сидельцев?

Беглый нервно сглотнул и зажмурился:

– То ли двенадцать, то ли тринадцать, ваше благородие…

Наташа скрипнула зубами, а я задавил накатившую ярость и спросил, где остальные четыре человека.

– Сдо– … Умерли, ваше благородие.

– Как⁈ – рыкнула Красовская, которую начало трясти от настоящего бешенства.

– У‑ухаря и Пику у‑убили… э‑э‑э… охранники этого поместья, ваше благородие! – сбивчиво затараторил одноглазый. – Кормило слишком поздно заметил иномирных тварей и не успел добежать до этого особняка. А Миха умчался вверх по лестнице, и мы его больше не видели.

– Мам, осмотрите верхние этажи – там может скрываться еще одно тело! – распорядился я в оперативный канал, дождался ожидаемого ответа и задал беглому последний вопрос: – А зачем вы ломились в эту дверь?

– За ней должна быть шахта лифта, ваше благородие… – после недолгих колебаний промямлил он. – Рычаг с Маратом видели, как мужчины заводили в него детей и женщин, но не смогли продавить воздушные стены .

– Пока достаточно! – составив впечатление о произошедшем, рявкнул я и снова набрал Анциферова.

– Олег Леонидович, у меня пока нет никакой определенности… – начал, было, он, но был перебит:

– Зато она есть у меня: мы взяли шестерых заключенных, сбежавших из Надымской колонии особого режима на вертолете. А теперь вдумайтесь вот во что: к побегу они «готовились» то ли двенадцать, то ли тринадцать суток  – убивали сотрудников колонии и других сидельцев так, чтобы не перегружать энергетику, то есть, поднимались на три уровня в день. Далее, все это время с Большим Миром контактировали начальник колонии и некий диспетчер, и никто из лиц, общавшихся с ними, почему‑то не понял, что они находятся под контролем. Кстати, удивляет не только это: я отказываюсь понимать, почему заключенным колонии особого режима сохранили Дары, как каждый из этих тварей инициировался в три стихии, откуда сидельцы узнали оптимальные режимы развития энергетики и так далее. Впрочем, эти претензии – не к вам, так что перейду к последнему информационному блоку: часть Румянцевых, судя по всему, жива – спустилась в бункер, вломиться в который беглым не хватило времени. В общем, высылайте сюда специально обученных людей, чтобы мы смогли заняться зверьем, все еще прущим из голубого портала…

        22 ноября 996 г. от ВР.      

…СБ‑шники казанской ветви рода Румянцевых прикатили во владения их же главной к одиннадцати утра, деловито взяли под охрану особняк и под чутким руководством выживших разобрались, как пользоваться ловушкой. По большому счету, с этим делом можно было не торопиться – голубой портал закрылся минут за сорок до прибытия кортежа из двенадцати машин, а новым еще не пахло – но я счел это нормальным, подождал, пока командир группы доложит вдове наследника рода, что его люди готовы приступить к несению службы, напомнил, что мы всегда на связи, и откланялся. Потом попрощался с прокурорскими, следователями, офицерами «Ведунов» и полиции, поднялся на водокачку, взбежал по трапу конвертоплана и опустился в свое кресло. А все остальное сделала Красовская – подняла борт в воздух, довела до нашей усадьбы, организовала «окно» и загнала квадрокоптер в ангар.

Заглядывать в бункер я и не подумал – прекрасно знал, что процессом уничтожения зверья рулит оклемавшийся Щепкин – поэтому повел своих дам к особняку, на половине дороги с помощью «Паутинки» связался с Марией Тарасовной и попросил накрыть на стол в двенадцать тридцать. Поэтому Варя с Валей «отбились» от команды еще на первом этаже, а остальные разошлись по покоям уже на втором.

Пока «грелся» в душе, о себе напомнил хронический недосып, вот меня чуть было и не зарубило. Тем не менее, на очень поздний завтрак я все‑таки пошел. Ибо жрать хотелось, как не в себя. Зато после того, как заполнил яму в желудке, предупредил матушку, что мы с Красовской отключаемся, пожелал спокойного дежурства и… сглазил.

Нет, до спальни я дошел спокойно. И даже заснул. Но в четырнадцать ноль‑ноль – то есть, менее, чем через час после «отбоя» – в мой сон ворвался голос мамы и повторил одно и то же предложение раз двадцать пять‑тридцать, если не больше! В общем, в какой‑то момент проснувшийся разум все‑таки вник в суть утверждения, и я, открыв глаза, помянул митрополита Иллариона последними словами.

Почему именно его? Да потому, что он приехал «вымаливать прощение» и… хм… униженно ждал меня у дальнего КПП!

Пока я воевал с желанием послать священника к чертовой матери, перед глазами промелькнула череда «картинок» из кабинета государя, а затем память напомнила монолог Белосельского, вынудивший иерарха «исправиться»:

        «Ваше высокопреосвященство, в ваших извинениях не чувствуется ни искренности, ни смирения, ни покорности Божьей воле. Зато в вас настолько много гордыни, тщеславия и жажды мести, что у меня появились сомнения в целесообразности вашего пребывания в нынешней должности: на мой взгляд, личностям с вашим характером самое место в монастыре с уставом по типу Афонского. То есть, с многочасовыми ночными богослужениями, строгими постами, физическим трудом без наемных рабочих, отсутствием удобств и стремлением к полному безмолвию. Поэтому если вы не смирите гордыню, не убедите в этом Олега Леонидовича в течение трех суток  и не заплатите ему достойную виру , то смените принцип служения Господу на тот, который я только что описал . Кстати, о достойной вире: вам, священнослужителю, надлежит жить скромно, избегая богатства. Так что продайте особняк на Кленовом бульваре, в который возите любовниц : он вам не понадобится ни при возвращении к достойному служению Господу , ни в случае переселения в монастырь…»      

«Что ж, посмотрим, как он будет убеждать меня в своем смирении…» – подумал я, откинул одеяло, сказал родительнице, что уже встаю, и вдумался в ее следующее требование:

– Сынок, подними и Наташу: в ее нынешней системе координат твое стремление доверять спину только ей  радует в разы сильнее заботы. А боевые двойки Пахома и Максима я уже построила…

Я поблагодарил ее за совет, переключился в личный канал Красовской – благо, статус администратора позволял и не такое – изложил просьбу в ключе, неявно рекомендованном матушкой, и убедился в том, что она не ошиблась: не успел я договорить, как Природница радостно заявила , что уже одевается, и пообещала нарисоваться в общем коридоре максимум через три минуты!

Я тоже собрался достаточно быстро. Несмотря на то, что успел связаться с командиром дежурной смены, выяснить, на чем прибыл священнослужитель, и дал команду отправить его кортеж в Усть‑Ангарск.

В общем, в гараж мы с Красовской спустились минут через пять после пробуждения, загрузились в мой «Таран», вырулили на оперативный простор, позволили машине Дежнева нас обогнать, а Рюмина – «подпереть», долетели до ближнего КПП и вынеслись за пределы поместья. Затем скорректировали скорость так, чтобы приехать к месту встречи одновременно с митрополитом Илларионом, и обговорили нюансы поведения СБ‑шников в четырех наиболее вероятных негативных сценариях…

…В этот раз Илларион старательно копировал митрополита Симеона: прикатил извиняться на видавшем виды «Зубре» в сопровождении одного‑единственного «Тарана», выбрался из автомобиля самостоятельно, оказался облачен в «обычную» рясу, сменил тяжеленный «парадно‑выходной» крест с россыпью драгоценных камней на крошечный, толстенную золотую цепь – на кожаный шнурок, а головной убор, в котором заявился в кабинет государя, не надел вообще. Да, взгляд исподлобья никуда не делся, но голова чуть‑чуть склонилась вперед, волосы оказались зачесаны назад «абы как», а ухоженная борода стала напоминать паклю.