— Просто… Здание ведь большое, зачем нам с вами одна спальня? И не делайте вид, что изменили ко мне отношение, — сначала Лира теряется, а затем говорит строже, будто бы пытаясь меня приструнить.

Странно, но меня забавляет её попытка избавиться от меня. Однако опять не вписывается ни один из вариантов.

Если она притворялась, чтобы заполучить мое расположение и подобраться поближе, то должна первой лететь в эту спальню, а не юлить. Хочет чего-то другого? Или специально делает обманный ход, чтобы запутать?

— Госпожа Шиен, мне необязательно менять отношение, чтобы исполнить супружеский долг, — выдаю женушке, а она бледнеет так, что даже голубые венки на щеках становятся заметными. — Идите за мной.

Первым ступаю в коридор, иду, не останавливаясь, хотя знаю, что она не сдвинулась с места. Что-то мне подсказывает, что её даже потряхивает от страха.

Вхожу в комнату, оставив дверь открытой. Всё равно не идет? Ночь со мной кажется ей наказанием? Я настолько ужасен в её глазах?

Гоблины!

Только сейчас доходит, что эта девица могла до смерти испугаться не меня, а тех трёх идиотов. Бездна!

Едва хочу выйти, как Лира оказывается на пороге. Сама налетает на меня, а затем отстраняется, как от огня. Взглянув в её глаза, понимаю, что не ошибся.

Такого дикого страха я давно не видел. Он оглушает похлеще пощечины. Внутри начинает бурлить что-то гадкое, будто я стал одним из тех гадов королевской стражи.

Бездна всё это возьми!

— Ванна тут одна, я приму душ в другом месте, а ты располагайся и отдыхай, — голос выходит хрипом, я выхожу незамедлительно, оставив её одну.

Оттягиваю ворот рубахи, но легче не становится. Злюсь, оттого и кровь горячее. Даже прохладная вода в душе не помогает. Перед глазами лицо Лиры, её взгляд, пробирающий до костей… Чувствую себя последним мерзавцем, хотя хотел лишь её припугнуть.

Выхожу на воздух, желая остудить голову, но на смену одной злости приходит вторая.

Лира Шиен… Лира Шиен…

Что мне с тобой делать? Ты притворяешься, давя на жалость, или в самом деле страдаешь? Мысли путаются, но я точно знаю одно – меня всё это достало. Достала твоя искусная игра, твои слова и взгляды…

Почему я чувствую себя порождением бездны, всякий раз, когда воздаю ей по заслугам? Может, пора остановиться, пока на моих руках не оказалась кровь ещё одной женщины?

Но хочу вспоминать, но картины из прошлого сами всплывают со дна очернённой души:

— Тебе… вам больно? — говорит восьмилетний мальчик, застыв в дверях и глядя на изрезанные руки служанки.

Подойти ближе он не смеет. Как и сказать слово “мама”, которое царапает когтистыми лапами глотку.

Только смотрит на несчастную женщину, щёки которой уже даже не топят слезы. Так сильно её отчаяние, что даже плакать нет сил. И виновен в этом он.

Когда императрица “проявила милосердие и великодушие”, уговорив императора не отправлять служанку после рождения бастарда из дворца, ей восхищались все.

— Она всегда служила верой и правдой. Пусть так и остаётся при мне. Принц никогда не узнает, кто его мать, — так она вещала императору, обещая защищать служанку, и для всех вокруг оставалась благородной.

Я помню тот день, когда она позвала меня. В её покоях на коленях стояла служанка с растрепанными каштановыми волосами. Императрица наступила ей на руку каблуком и сказала мне: “Она будет страдать всякий раз, как ты становишься лучшим. Всякий раз, как император благоволит тебе, а не кронпринцу. За её боль ответственность несёшь ты, ведь эта женщина дала тебе жизнь”.

Императрица не шутила, и как бы мальчик ни старался защитить служанку, получалось не всегда. В этот раз он отличился случайно, но кто бы разбирался.

Императрица разбила разом все чашки и заставила мать мальчика собирать осколки голыми руками, пиная эти руки. То, что происходило за закрытыми дверями покоев императрицы, всегда оставалось только там. Я не знаю, почему служанка ни разу не пожаловалась, но мальчик боялся, что так навлечет на женщину ещё больше беды.

— Ваше Высочество, вас тут быть не должно! — только и отсекла мать, когда оторвав взгляд от окровавленных рук, заметила принца-полукровку в дверях складского помещения прачечной.

И смотрела так, будто он её самый страшный кошмар, воплотившийся в жизнь. А этот мальчик… глупец. Ничего не ведающий глупец, он её не слышал. Желал кинуться к ней, исцелить её раны, коснуться рук и пообещать, что скоро всё закончится. Что он сможет её защитить, ей нужно лишь подождать…

— Просто делайте, что вам велит императрица! Не ищите меня, не подходите ко мне! — выкрикнула служанка, едва мальчик сделал шаг.

— Я… я могу исцелить, — признался он в том, что никому и никогда не должен был говорить.

— Просто уйдите! Не нужно мне ваше исцеление! Все мои беды из-за вас! — она отшатнулась от меня, как от огня.

— Мама…

— Не называйте меня так! — сколько ненависти звенело в её голосе. — Я не хочу вас видеть. Неужели вы не понимаете? Я вас ненавижу!

Эхом звенело в ушах. Крошило сердце. Тянуло душу камнем на дно, опуская в пучину тьмы и холода. Он должен был послушаться и уйти. Должен был оставить её в покое, но он решил иначе.

— Я все исправлю. Не нужно ждать. Я освобожу тебя сейчас, и тебе больше не придётся меня бояться и ненавидеть!

Вот, что он сказал ей, и бросился наутёк. Подослал другую служанку с мазями, а сам пошел туда, куда не следовало. Император проводил турнир среди сыновей. Турнир, в котором принцу-полукровке нужно было проиграть по велению императрицы.

И полукровка победил в два счёта, размазав кронпринца по стенке. Чего только стоил взгляд Кьяра, как пылали тогда чёрные глаза императрицы. Мне было плевать.

— Чего же ты хочешь, сын мой? — звучал вопрос отца империи, смакующего вкус моей победы.

И я хотел сказать: мне нужна лишь улыбка женщины, которая дала мне жизнь. Но сказал иначе:

— Статус и свободу для служанки. Незамедлительно.

— Пусть будет по-твоему, — ответил император, не то с одобрением, не то с восхищением. Но похвала меня не интересовала.

Я спешил со всех ног к домам слуг, искал Её. Жаждал увидеть, как слёзы исчезнут, а в серых глазах матери наконец-то поселится радость и безмятежность.

Пусть и вдали от меня. Ведь я никогда больше её не увижу. Но она будет, наконец-то, счастлива! “Наконец-то перестанет ненавидеть. Может быть, даже позволит мне назвать её матерью”, — думал я, но меня ждало совсем иное.

— Что вы натворили, Ваше Высочество? — в серых глазах женщины пылал гнев, а лицо было искажено ужасом.

Взглядом она проклинала меня. А я, идиот, не понимал…

— Тебя освободят. Ты будешь счастлива, ты будешь в безопасности, — только и обещал ей, не говоря о том, что сам я больше никогда не увижу её. Даже издалека.

Но она молчит, по впалой щеке катится слеза, а в глазах такая бездна боли, что начинаю задыхаться. Что я сделал не так?

— Думаете, вы мне помогли? Я ведь просила ничего не делать! Почему вы не оставите меня в покое? Я уже сто раз пожалела, что дала вам жизнь! — слова ядовитыми стрелами впиваются в сердце, в голове всё путается.

Не чувствую ни рук, ни ног. Будто умер, потерял плоть, но стоит ей сделать шаг, я кидаюсь в ноги, будто это мой последний шанс.

— Не говори так. Это ведь неправда. Если гневаешься, накажи, но не говори так! — молю её, хочу коснуться, она отходит.

Хватает хлыст, висевший на деревянной стене. Накажет? Настолько ненавидит?

Тогда пусть бьёт, пока её боль не утихнет, но она…

— Как служанка посмеет поднять на вас руку, Ваше Высочество? Я накажу себя, — говорит она, а затем замахивается хлыстом себе в спину.

Но он приходится по мне. Я закрываю маму собой, и боль расходится ядовитыми пятнами. Болит не рассечённая плоть. Болит душа, оттого, что я не знаю, как я ещё могу ей помочь.

Мама застывает. Становится каменной, даже не дышит. Я впервые чувствую тепло её тела. Впервые вдыхаю её запах, и сам хочу обратиться в камень, чтобы не оторвали от неё. Хотя бы сейчас…