— Книга. Мне. И дверь. Наружу. Тогда она живая.

— Хорошо, — сказал я и поднял раскрытые ладони. — Согласен. Книга у меня, я ее отдам. Не трогайте ее. Все будет, как вы хотите.

В кабинет я пошел первым, немедленно, чтобы она не решила, будто я тяну.

Она вела Варю за собой, в трех шагах позади, держа нож так, что лезвие все время касалось кожи. В коридоре было темно, и на повороте я услышал, как Варя два раза сглотнула.

Ключ от ящика висел у меня на общей связке. Я отпер ящик и достал книжку. Она была на месте, маленькая, с потертой кожей, с колечком и застежкой, весом со спичечный коробок.

— Здесь, — сказал я, не оборачиваясь. — Даю посмотреть.

Пальцы левой руки уже вытаскивали из жилетного кармана метку, а из рукава — проволоку. Я носил ее, вставленную в ткань всегда после одного весеннего дела, где отсутствие чего-то подобного едва не стоило Асе пальца.

Проволока была тонкая, мягкая. Два оборота под звено колечка, прижать, откусить ногтем. Теперь это выглядело как дешевая подвеска, которую цепляют к ключам мальчишки. Ушло секунды три, может, четыре.

Я повернулся и показал ей книжку на раскрытой ладони.

— Вот она.

Она протянула пустую ладонь.

— Отдам внизу, — сказал я. — Только внизу, у двери.

Секунду она молчала. Балаклава была старая, мягкая, под ней двигались скулы.

— Вниз, — сказала она.

Мы спустились. Ася и Сема шли сзади по коридору, не приближаясь, Жаров вышел из кухни и встал у поворота. Я поднял руку ладонью вниз, чтобы никто не сделал ни шагу.

В первом зале над прилавком горели две лампы, полки тонули в тени. Лиза глядела со стены между вторым и третьим окном. Я подошел к парадной двери, отодвинул засов, повернул ключ и отступил в сторону.

— Открыто. Отпускайте ее и берите.

Она подошла, мы поменялись местами. Потом она толкнула Варю в спину, ко мне, обеими руками, убрав от шеи нож. Варя полетела вперед, я шагнул поймать. Книжку она выдернула у меня из пальцев на ходу и у двери она была раньше, чем я разогнулся.

И тут со стены ударило. Лиза атаковала коротко и зло, от ее удара женщину развернуло на пороге и приложило плечом о косяк. Балаклава слетела и осталась на полу, стященная невидимой рукой танцовщицы с портрета, а она сама едва сумела удержаться на ногах.

Волосы у нее были рыжие, собранные в узел на затылке, одна прядь выбилась. Лет тридцать пять. Широкие скулы, светлые глаза, длинная белая царапина у виска. Она обернулась ко мне через плечо. Я успел разглядеть ее и запомнить.

Потом она была уже снаружи.

Экипаж ждал у крыльца, черный, тот самый или такой же, с работающим ходом: гул я услышал, только когда она в него прыгнула. Дверца хлопнула на ходу. Экипаж взял с места сразу, не разгоняясь. Через десяток секунд его огни ушли за поворот к мосту.

Сема вылетел мимо меня на крыльцо.

— Стой! — крикнул я.

Он остановился на нижней ступени, тяжело дыша, обернулся.

— Пешком за самоходной? Даже ты не настолько быстрый.

[Милый, я не понимаю. Кто открыл дверь? Кто вышел? Там же никого не было! Я весь дом держу, я каждую доску слышу, я не понимаю!]

«Помнишь ящерицу Морозова?»

Лавка замолчала, кажется, на несколько секунд.

[Ту, которую я не видела.]

«Эта женщина такая же. Только она человек».

[Она стояла рядом с Варей. Все это время. А я…]

«Знаю. Все потом».

Я крепко обнял Варю, потом поднял ее подбородок, взглянул на шею. На ней осталась тонкая красная черта, не глубже царапины от ветки. Обнял снова. Обошлось.

— Цела? — прошептал я.

— Цела, — всхлипнула она, вжимаясь мне в плечо.

Секунд через тридцать я смог заставить себя отодвинуть ее от себя.

— В следующий раз, когда я скажу идти к себе, ты идешь к себе. Договорились?

Варя смотрела на меня снизу вверх красными глазами. Потом кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Обещаю.

Через несколько минут, когда все более-менее успокоились, у Вари перестали дрожать ноги, а у меня — руки, я, наконец, позволил себе начать думать.

Балаклава осталась у порога, где слетела. Когда Сема запер дверь, я поднял ее, сам не зная зачем: кусок черной вязаной шерсти, теплый еще, с запахом чужих волос и пота.

Под лампой у прилавка я вывернул ее наизнанку. Шерсть была старая, свалявшаяся, и в ней застряло несколько волосков. Рыжих, длинных, с корнем.

— Ася.

Она подошла и наклонилась к лампе.

— Хватит? — спросил я. — На поиск?

— Длинные. На поиск хватит и половины. — Она забрала у меня балаклаву и выбрала волосы сама, по одному, к себе на ладонь. — Только это не мотылек, я не по следу иду. Сказать смогу только направление, даже без расстояния.

— Да плевать.

Она ушла наверх и вернулась с медным блюдцем, катушкой серой нити и огарком свечи. Варя, у буфета в столовой, ничего не спрашивала и следила, как Ася выкладывает все это на прилавок.

Три волоса легли на блюдце. Ася зажгла свечу от пальца, размотала нить, обернула ее вокруг блюдца дважды и завязала хитрым узлом, который я не разглядел. Потом поднесла свечу к волосам.

Они не сгорели. Свернулись живыми колечками вокруг узла. Нить натянулась сама собой, косо, в сторону окна.

— Есть, — сказала Ася. — Там.

— Следи. На ее экипаже мы ее не догоним, но если она остановится надолго, значит добралась до убежища, и тогда отправимся.

— Хорошо, — кивнула Ася, после чего, подумав, глянула на оставшиеся в балаклаве волоски. — А они тебе не нужны?

— Зачем они мне? — нервно хмыкнул я.

— Тогда я возьму. Сделаю кое-что. — Ее голос задрожал от гнева, который она переставала контролировать. — Она Варе нож к горлу приставила. Просто найти ее мне будет мало!

Ася не смотрела ни на кого. Она положила волосы на зеркало, взятое с одной из полок, накрыла ладонью. Под ладонью загорелось, не синим, а тускло, красноватым. Пламя было низкое и злое, оно не поднималось выше пальцев.

Она что-то говорила над ним, быстро, шепотом, и я разобрал только «изнутри» и «пусть». Свободной рукой она чертила на прилавке вокруг зеркала ногтем, оставлявшим такие же красноватые огненные следы. Круг, второй круг, три черты между ними. Потом сжала ладонь и резко разжала. Зеркало треснуло. Пламя исчезло. Как и волосы.

— Все, — сказала она и вытерла ладонь о брючину. — Сама придумала. Только что.

— Что придумала?

— Проклятье, — злобно хихикнула она. — Адский понос!

Сема фыркнул и тут же сделал серьезное лицо. Я тоже не удержался от улыбки. Даже Варя хихикнула.

— Это надолго?

— Это навсегда.

Приемник Зои я вытащил из ящика и поставил на стол в кабинете, и принялся наблюдать за стрелкой. Один метод слежки — это хорошо, но два — лучше. Но уже через полчаса стрелка побледнела, дрогнула и легла на ноль. Американка нашла и уничтожила метку.

Ася осталась в столовой с блюдцем и нитью. Варю я увел в комнату, она не спорила. Сема принес Асе плед и чай и сел на пол у ее стула.

В третьем часу я зашел к ним.

— Ходит, — сказала Ася, не поворачивая головы. — По городу. Туда, сюда. Постоит и опять ходит. Ни разу не остановилась дольше чем на четверть часа.

— Ищет, где спрятаться?

— Или ищет, где присесть. — Она подняла на меня глаза. — Я не шучу, между прочим. Иди спать, Петр, я тебя разбужу, если она куда-нибудь придет.

Она никуда не пришла. До самого утра нить ходила из угла в угол по всему Грозову.

В семь Жаров увез четверых. Приехал крытый фургон, двое вынесли их из лавки по одному, и это было все, что мне о них полагалось знать. Джон остался лежать на своем месте. Его Жаров даже не помянул.

Ася к тому времени спала на диване в комнате отдыха. Лавку мы не открывали. В девять вернулся Жаров.