— Обе. Срослись они криво. — Он поднял костыль и опустил. — Это теперь на всю жизнь, Петр. По вашей милости. И по вашей, Николай. Потому и Лара.

Я засмеялся. Не хотел, вышло само. Нервы с недосыпу были ни к черту.

— Петр, — сказала Ася сквозь зубы.

Николай оглянулся, а мне было не остановиться секунды три.

— Простите, — сказал я. — Не я вам ноги ломал, их сломали, потому что вы пытались сжульничать, опять, и поплатились за неудачу. Обвинять меня в этом — это не только глупо и мелочно, но и совершенно бессмысленно.

— Смейтесь. — Улыбка у него не сдвинулась. — Моя новая союзница получит то, за чем пришла, и когда получит, она мне обещала, что вами займутся. Отдельно и без спешки. Она держит слово, Петр.

Американка не шевельнулась: сложенные руки, прямая спина, лицо нормального цвета, ровное, без единой тени под глазами. Недели ей хватило, чтобы восстановиться.

Играть я ничего не стал. Испуг сыграть можно было, но не при Савельеве: он был не только хорошим торговцем, несмотря на мухлеж, но и меня, похоже, изучил досконально. Он прочел бы меня по первой же фальшивой паузе. Так что я просто перестал смеяться.

— Обмен, — сказал я. — Мы за этим. Кинжал у меня, Лара у вас.

— Кинжал первым, — сказал Савельев.

— Лара первой.

— Воронов, вам нечем торговаться.

— У меня за пазухой единственная вещь, за которой вы сюда приехали. Этим и торгуюсь.

Американка сказала что-то Савельеву коротко. Он пожал плечами.

— Она говорит: пусть идет девушка. — Он повернулся к Ларе. — Идите. Медленно.

— Лара, — позвал Николай.

— Иду, — тихо ответила она.

Лара пошла. Сорок шагов через склад, не глядя ни на кого, кроме Николая. Николая не пускала Ася, но на тридцатом ее шаге он вырвался и бросился навстречу. Взял ее в руки бережно, будто она могла рассыпаться, и так и остался с ней посреди склада.

— Полосу не трогайте, — сказал Савельев. — На ней замок и в замке порох. Открыть могу я, и открою, когда посмотрю на кинжал.

Кинжал я нес за пазухой, в полотне. Вынул, развернул, подал Игнатьеву. Он понес к ним. По дрожащей спине было видно, чего стоит ему каждый шаг. Американка приняла кинжал двумя руками. Игнатьев поспешно вернулся.

Кинжал она не рассматривала. Передала через плечо назад, штатскому. Тот принял его, осмотрел.

Оценщик. Я понял это по поведению раньше, чем он раскрыл портфель. Лупа на шнурке, второе стекло сильнее, тряпочка, книжка. Та самая. Он развернул ее на портфеле вместо столика и начал сверять.

Начал с острия, где сталь тоньше и где ошибка вылезла бы первой. Потом от пяты вверх, потом поперек, потом еще раз по острию. Лупу менял трижды. Один раз задержался долго, разглядывая. Лист, клинок, снова лист, и лупа пошла дальше.

Все это время склад молчал. Игнатьев вернулся к нам и встал за моей спиной, спиной к американке и кинжалу, будто прощался с покойником. Сема дышал мне в ухо. Николай не выпускал Лару.

— Долго он, — прошептал Сема.

— Пусть. Нам прятать нечего.

— Подлинный, — сказал оценщик наконец, американке. — Сталь и работа. Контуры по схеме, без отклонений.

Она кивнула и завернула кинжал в свое полотно.

— Серьезно, Петр? — хмыкнул Савельев. — Без отклонений? Я бы на вашем месте хоть одно оставил.

— Я не на вашем месте.

Савельев достал из кармана коробочку не больше спичечной, с одной кнопкой, и поднял ее повыше, чтобы я видел.

— Ну что же, Воронов. Расстанемся.

Кнопка щелкнула. Полоса на шее у Лары разошлась сзади и упала на бетон. Николай откинул ее сапогом, только тогда я заметил, что колени у него дрожат.

— Все? — спросила Лара.

— Все.

После этих слов она осела у Николая в руках.

Расходились медленно. Они к своим дверям, мы к своим. Савельев на костылях замыкал, и на пороге обернулся.

— До встречи, Петр.

— Вы даже не представляете, — не удержался я.

Домой ехали в одном извозчике, впятером на четырех местах. Лару Николай всю дорогу вез на коленях: иначе было не поместиться, да он бы и не стал иначе.

Она не плакала. Держала спину, отвечала, когда спрашивали, довольно твердо, один раз даже улыбнулась Семе на его жалобу, что его коленям еще хуже. Хотя невозможно было не заметить, насколько тяжело ей дается эта храбрость.

— С тобой… — начал Николай в третий раз и в третий раз не договорил.

— Нормально, — сказала Лара. — Коля, нормально. Меня кормили. Не били. Один раз накричали, когда я попросила посмотреть в окно. И все. Правда.

— А это? — Он тронул ее шею, где полоса стерла кожу до красноты.

— Это не они. Это я. Расстегнуть пыталась.

Варя открыла нам раньше, чем Сема постучал. Первой она обняла Лару, и держала долго. Лара только на третьей секунде обхватила ее в ответ.

Чай Варя заварила крепкий, черный, с сахаром, какого сама не пила, и чашку вложила Ларе прямо в руки. Столовая была полна. Азалия и Зоя явились в халатах, Игнатьев занял угол у буфета, Ася встала у окна. Подошел даже Кряжин, который Лару в принципе не знал. Лара пила, обхватив чашку двумя руками, и с каждым глотком у нее что-то отпускало в плечах.

— Я тебе ванну нагрею, — сказала Зоя. — Потом.

— Потом, — согласилась Лара.

Николай сел рядом с ней, тут же поднялся и сел опять. Я не до конца понимал, чего он мается, пока, наконец, в четвертый раз он не встал перед ней на одно колено.

Стало так тихо, что слышно было чайник Зои, остывающий на буфете.

— Лара, — сказал он. — Я не знаю, что было бы, если бы с тобой что-нибудь случилось. Я бы умер, честно. Всю неделю я не спал, не ел, я к тебе в комнату заходил и там ждал. И я понял, что не хочу тебя отпускать никогда. Поэтому выходи за меня. — Он помолчал, потом виновато улыбнулся и пожал плечами. — Прости, это не было запланировано, поэтому кольца нет. Куплю завтра. Любое. Скажи только да.

Лара поставила чашку мимо блюдца, закрыла рот руками.

— Да, — сказала она сквозь слезы. — Да, дурак. Встань.

Он не встал. Он уткнулся лбом ей в колени, она положила руки ему на голову. Тут заплакали все, кто мог: Варя откровенно в голос, Азалия в рукав, Зоя сердито, по-своему.

Ася не плакала. Она перевела глаза с Николая на Сему, и во взгляде ее было столько, что Сема закашлялся и стал смотреть в потолок.

[Милый, у меня туман перед глазами. Это слезы? Я, кажется, тоже плачу.]

«Как знать».

Кряжин довольно, хотя и очень медленно, чтобы не тревожить спину, захлопал в ладоши.

— Браво! Горько! Ребята, это надо обязательно отметить! Петр, у тебя в доме есть что-нибудь, кроме чая?

Что-нибудь нашлось. Варя достала из буфета бутылку, которую я туда не ставил.

Пили немного. Кряжину не полагалось вовсе.

— Полрюмки, — сказал он Зое.

— Нет.

— Тогда рюмку! — заупрямился он.

— Полрюмки, и ты неделю лежишь смирно.

— Согласен.

Игнатьев поднял чашку, не отходя от буфета, и выпил за молодых стоя. Николай не отпускал Ларину руку, даже когда ему надо было налить.

Итого, что мы имели. Лара дома, Игнатьев жив и в безопасности, Грачев в больнице, Кряжин в корсете останется у нас, пока не поправится, Марк в отдельной комнате восстанавливается, Ася проверяла его час назад, дышит ровно, жара нет. Кинжал у них, но пока Марк дышит, они не сделают с ним ничего.

Кряжин попросил вторые полрюмки. Зоя сказала «нет», и на этом ночь кончилась. Я отправился к себе и просто рухнул на кровать. Колдовство-колдовством, но семь часов сна за сто семьдесят часов — это перебор.

Марк спустился в зал утром сам, держась за перила левой рукой, правая, со сломанными пальцами, была прибинтована к дощечке. Правый глаз он завязал черным платком.

— Юг, — сказал он с лестницы. — Чуть к востоку. Не в городе. Уже не в городе, Петр, они выехали ночью.

— Далеко? — Я чувствовал себя так, будто по мне пробежал табун лошадей, даже при том, что проспал кряду больше двадцати часов, но по крайней мере снова мог думать без прикладывания усилий.