— Не знаю, как это мерить. — Он сел на нижнюю ступеньку. — Дальше, чем был.

— Значит, мы поедем следом. Павел обещал, что свяжется с людьми короны, сообщит им обо всем и выставит нас в лучшем свете, но мне не хочется ждать, когда к нам прибудут суровые ребята с вопросами о том, кто давал нам право на переговоры с иностранными террористами, передачу национальной реликвии в руки врага и самовольное создание привязки новой Грани к человеку, не имеющему к короне прямого отношения.

— Да уж, — вздохнул Жаров. — Нагородили мы дел.

— Я бы не поступил иначе.

— Взаимно.

— Значит надо рассказать об этом людям императрицы. И еще желательно самим вернуть Грань, чтобы хоть как-то компенсировать все нарушения. А то, я слышал, Ее Величество быстра и изобретательна на расправу.

Долгие сборы не потребовались. Мы так и не распаковали вещи, с которыми собирались ехать в Новоград. Люди Жарова забрали Джона. Сема набил дорожный мешок едой на шестерых на четверо суток.

— Мало ли кого подберем, — сказал он.

Ремизова приехала в одиннадцатом часу, в той же черной кирасе, на экипаже с гербом «Черного льва» на дверце и с кучером фирмы.

— Николай Дмитриевич велел передать: экипаж ваш, пока не вернетесь, — сказала она. — Вернее, наш. Я еду с вами. Спрашивать, зачем, он мне велел не раньше столицы.

Я кивнул.

— Мы расскажем пораньше, не переживайте, Анна.

Игнатьев вышел с одним саквояжем и с рукой на перевязи.

Варя на крыльцо не вышла. Она проводила меня до порога и там остановилась, положив руку на косяк.

— Не буду смотреть, как вы уезжаете, — сказала она.

— Ты ведь понимаешь, что иначе никак?

— Конечно. — Она поправила мне воротник, хотя воротник был в порядке. — Возвращайтесь целыми. Мы присмотрим за Лавкой, не волнуйся.

Кряжин смотрел из окна второго этажа. Постучал в стекло костяшками, пока я не поднял голову. Тогда он показал мне кулак, что, вероятно, значило «держись».

Мы разместились внутри: Марк у окна, еще бледный и с густой щетиной; Игнатьев напротив, с саквояжем на коленях, Ася и Сема рядом, я с Анной. Дверца хлопнула.

Мой город был четвертым по размеру в стране. Мы были в Новограде — третьем, полгода назад были в Москове — втором. А теперь ехали в крупнейший и самый главный город страны, Екатеринград.

За американкой, Савельевым, Гранью и, кто знал, возможно, наказанием от самой императрицы.

Поезд оказался длиннее платформы. Последние два вагона висели над насыпью, и пассажиров туда подсаживал проводник с приставной лесенкой. Вагонов я насчитал восемь, темно-зеленых, с медными поручнями.

Впереди стоял тягач без трубы и без окон, борта у него закрывали решетчатые щиты накопителей. Дыма он, похоже, не давал вообще. Зато гудел низко, как большой трансформатор, и у меня от этого гула сразу заныли зубы.

За веревкой на краю платформы толпилось человек двести. Ехать эти люди никуда не собирались, а пришли просто посмотреть. На всю державу такой состав ходил один, а по миру их, если верить Игнатьеву, набралось бы штук десять. Билеты достал он же.

В прошлой жизни я наездил поездами столько, что давно перестал смотреть в окно. Здесь же Сема встал перед тягачом, задрал голову и простоял так, пока Ася не увела его за рукав.

Нам достались два купе в середине четвертого вагона, четырехместное и двухместное. Внутри все было из темного дерева и зеленого бархата, на окнах висели шторки с кистями, а диваны на ночь раскладывались в постели. Над каждым диваном горела лампа на собственном накопителе, за узкой дверцей прятался умывальник с горячей водой.

Ася с Ремизовой ушли в двухместное. Сема попробовал верхнюю полку в нашем. Ноги его от середины икр остались в проходе. За уже почти год, прошедший с удара энергией Истока, он, будто вернувшись в подростковый возраст, подрос сантиметров на семь, превысив двухметровую планку.

— Петр Алексеевич, я лучше на полу, — сказал он сверху. — Корзины только подвиньте.

Корзин было четыре, еды он набрал, мягко говоря, многовато, тем более с учетом наличия вагона-ресторана.

Жарова мы уложили на нижний диван у окна. Он лег лицом к стене, прижал к груди руку с дощечкой и уснул раньше, чем состав тронулся. За время нашего переезда до Москова он неплохо восстановился, но все еще был постоянно сонный и ел почти с Семой наравне.

Попутчики нашлись к вечеру, в салон-вагоне. Горный инженер Дорофеев возвращался из Грозова с женой, сухонькой дамой в очках на цепочке. А из Новограда ехал рыжий кельт по имени Кормак, торговец шерстью, говоривший по-русски неожиданно быстро и чисто.

Инженер представился первым, выяснил, что я мастер по артефактам, и полчаса расспрашивал меня про накопители тягача. Кормак зацепился языками с Семой на почве новоградских деликатесов. После ужина жена инженера достала складную доску.

— В «Переправу» играете? — спросила она меня. — Нет? Тогда садитесь, нам как раз нужен четвертый. Вот река, она делит доску пополам. У каждого по пять возов и по горсти медяков, медяки у нас за ману. Возы надо перевезти на тот берег. Бродов три, и на каждом помещается один воз.

— А если брод занят?

— Ждете. Или платите медяк и напускаете на чужой воз туман, тогда он стоит ход, а вы едете. Кто первым переправит три воза, забирает со стола все медяки.

Больше всего это походило на нарды, в которые подмешали «Монополию».

Я, не собираясь особо стараться и играя чисто ради интереса, проиграл две партии подряд. Первую взяла сама Дорофеева. Вторую взяла Ася, севшая за доску вместо Кормака: она трижды напустила туман на мой единственный воз у брода и ни разу при этом на меня не посмотрела. Дорофеева к концу вечера называла ее душенькой и звала играть завтра.

Утром я проснулся от запаха чесночной колбасы. Жаров устроился за столиком, выбритый, хотя и весь помятый, и ел из Семиной корзины левой рукой. Брился он, по всему, тоже левой: на скуле остался порез. Ел он быстро, много, не отрываясь, и серого в лице у него стало поменьше.

— Который час? — спросил он с набитым ртом. — И где тут дают газеты?

Сема молча подвинул ему вторую корзину. Игнатьев поверх саквояжа разглядывал Жарова с сомнением и настороженностью.

На следующую ночь я вышел в коридор. За окном тянулся лес, черный, без единого огня. Колеса стучали на стыках редко и тяжело.

Я прикинул скорость по столбам вдоль полотна. Получалось немногим быстрее хорошей рыси, зато без остановок, днем и ночью. Марк говорил, что чувствует кинжал стабильно впереди нас на примерно одной и той же дистанции, то есть американка и, возможно, Савельев, тоже ехали на поезде, отправившись на день или около того раньше.

На пятый день лес кончился.

Потянулись огороды и дачи, за ними склады, за складами заводские корпуса с трубами, и я все ждал, что вот-вот откроется город. Вместо города снова пошли склады, потом слободы в три улицы, потом опять корпуса. Так продолжалось сорок минут. Грозов наш поезд проехал бы насквозь минут за десять, даже не разогнавшись.

— Два миллиона душ, — сказал Игнатьев, не отрываясь от окна. — И это без слобод, слободы никто толком не считал.

Потом состав выкатился на высокую насыпь над рекой, и город, наконец, показался. Он лежал в чаше между холмами и забирался по склонам вверх, до самых гребней. На ближнем холме белел кремль.

А между холмами, прямо посреди кварталов, темнел кусок нетронутого леса. Дома обступили его со всех сторон, но внутрь не залез ни один. Опушку обегала ограда из столбов, и даже с насыпи я разглядел, что на каждом вырезано лицо.

— Священная роща, — сказал Игнатьев. — Она тут росла раньше города, и императорский род решил ее сохранить.

[Милый, он же не кончается! Я думала, это Грозов большой. Поверни голову левее, там мост в два яруса!]

Я повернул голову левее. По нижнему ярусу моста катились экипажи, а по верхнему гуляла публика.