Сильных магов я встречал, и рядом с каждым воздух чуть гнулся. Здесь же просто не осталось места, которое бы ей не принадлежало. Пожалуй, это был даже не седьмой, а восьмой ранг.

— Садитесь. Спицы вас не смущают? Это хобби, врачи рекомендуют для сохранения пластичности сознания и мелкой моторики. И если что, «Ваше Величество» можно опустить, мне все равно, а вам легче. Просто Елизавета Александровна, — сказала она.

Я сел. Кресло напротив нее было низкое, так что оказался я ниже ее на полголовы. Жаров, подумав, остался стоять.

— Значит, вот вы какой, — сказала она поверх очков. — Мастер из Грозова. Мне про вас писали. Помогли с разоблачением заговора британских сепаратистов, вернули сокровища, украденные Шершнем, создали Око дня княгини Грозовой. И вот теперь Николай пишет, что вы сделали мне Грань.

— Мои достижения преувеличивают, Елизавета Александровна, — Жаров за моей спиной кашлянул. Императрица усмехнулась.

— Они всегда преувеличивают, — кивнула она. — Будете чай? Только наливайте себе сами, у меня руки заняты.

Я налил. Чай был крепкий и очень сладкий. Я такой не пил, но из вежливости не стал никак комментировать или отставлять чашку.

— Зачем вы меня позвали, Ваше Величество?

— Посмотреть. Мне без малого девяносто, Петр Алексеевич, я почти все видела. Но человека, который создал Грань, да к тому же еще и отстоял ее перед нашими заморскими друзьями, не видела никогда. И никто не видел. Мне стало любопытно, какие у него руки. Вы не против?

Она отложила вязание, протянула руку через стол и взяла мою, протянутую навстречу, прямо за пальцы, повернула ладонью вверх. Рука у нее была легкая и очень сухая. Смотрела она на мою ладонь: на мозоль от резца, на порезы, на след от тисков.

— Руки старые, — сказала она. — А лицо молодое.

— В мастерской руки стареют раньше всего остального.

— Я не про следы от работы, — она отпустила и снова взялась за спицы. — Расскажите мне про себя. Не то, что в бумагах, бумаги я читала. Где вы учились артефакторике?

— Дома. Вернее, в своей лавке после того, как стал ее хозяином.

— Но это ведь произошло всего два с половиной года назад.

— Так точно.

Она перебросила петлю.

— Поразительно, конечно. Воронов Петр Алексеевич, по бумагам до двадцати двух лет ни в одной мастерской не работал. Ни учеником, ни подмастерьем. Занимался он совсем другим, и не сказать, чтобы прилежно. Потом вдруг стал хозяином «Лавки Чудес», и через два года князь посылает мне бумаги на кавалера.

— Все так и было.

— И еще через полгода года он выполняет работу, за которую способны взяться от силы человек тридцать по всей стране. А по-хорошему не больше двадцати.

— Мне повезло с книгами. У меня дома лежит библиотека Апостофина.

— Это правда. Однако не вся. — Она опять посмотрела поверх очков, долго. Ни угрозы в этом взгляде не было, ни хитрости, одно любопытство. — Знаете, Петр Алексеевич, я за девяносто лет научилась не спрашивать людей о том, чего они не скажут. Устаешь. Я вас спросила один раз, вы мне ответили, и я больше не буду. Только имейте в виду: я это вижу. Пока не знаю, что, но вижу.

— Я вас понял, Елизавета Александровна.

— Ну и хорошо. Тогда поговорим о чем-нибудь другом. Вы, как мне известно, кроме того, что артефактор, еще и часовщик? — а вот это было неожиданно.

Часами я занимался исключительно в качестве хобби, часто даже не беря за это деньги, но императрице, живущей в двух неделях от Грозова, похоже, было известно почти все.

— Есть грешок.

— Вот эти часы в углу стоят двенадцать лет. Ко мне водили четырех мастеров, они забирали часы, настраивали там что-то, один возился почти две недели, но ни один не смог настроить их нормально, они продолжают спешить. Скажете, что с ними?

Корпус старый, орех, стекло в дверце отполированное. Стержень маятника деревянный, темный. Под грузом регулировочная гайка, и закручена она вниз до самого конца резьбы: дальше удлинять маятник было некуда.

— Сказать точно не скажу, Ваше Величество. Скажу, что думаю. Механизм здоров, это слышно. Но гайка под грузом на пределе, значит, все четверо делали одно и то же: удлиняли маятник. Но дело не в этом. Стержень у маятника деревянный.

— И что с того?

— У вас тут очень натоплено, даже летом. В сухом тепле дерево усыхает, на волос, не больше, но маятнику хватает: он делается короче, и ход ускоряется. В мастерских вряд ли так топили бы, жара — не самая комфортная среда для работы, там стержень набирал влагу обратно, и часы у мастеров шли верно. А потом их опять приносили сюда, и все повторялось.

Она перестала вязать и посмотрела на часы так, будто увидела их впервые.

— То есть виновата я?

— Виновата печь. Проверить просто: выверить их здесь, у вас, не унося, и подождать неделю. Или сменить стержень на стальной с компенсацией, тогда на печь будет все равно, металл при такой температуре не расширится. Если хотите, я могу настроить…

— Не надо. Пусть стоят как стоят. Я к ним привыкла. — Спицы ушли в петлю. — Что же, спрашивайте вы. У вас есть вопрос, я вижу, вы с ним пришли.

— Я хотел спросить насчет Марка, — Жаров за моей спиной снова закашлялся, но уже по другому поводу. — Что с ним будет?

— С ним все будет хорошо, — императрица улыбнулась Жарову. — Но он остается здесь, разумеется. Пройдет тренировочный курс, чтобы стать достойным хозяином Грани, сделаем из него мага.

— Как это возможно? — охнул Жаров, не сумев сдержаться. — Ох! Прошу прощения, Ваше Величество…

— Ничего страшного, мальчик мой, — улыбнулась императрица. — Вот, бери пример с Петра. Моложе тебя, а разговаривает со мной так, будто мы — два старичка дома у камина, — я был готов поклясться, что в этот момент императрица мне подмигнула, но, покопавшись в памяти уже через секунду, я понял, что все время она смотрела четко на Марка. — А по поводу магии… У меня есть люди, которые умеют вытащить из человека то, чего в нем нет. Нужны, конечно, ресурсы, кое-какие артефакты и время, но вообще из любого можно сделать мага. Но только до четвертого ранга. Выше нет, четвертый предел для тех, кто не родился с этим. Но четвертый ранг с Гранью в руке — это уже серьезный аргумент в любом споре, тем более что свойства Грани Стали по рассечению маны работают вне зависимости от силы и мощи цели.

Да, кстати об этом… была у меня одна идея. О двери на втором этаже моего дома, за которой пока что просто пустота. И о Ладе, которая, как выяснилось после общения с Павлом, не продержится до открытия личного кабинета Апостофина.

«Лад?»

[Слышу, милый. Все слышу. Она мне нравится, представляешь.]

«Клинок Марка. Он разрезал нить к заряду. Если он может резать такое, может ли он разрезать то, что держит закрытыми твои комнаты?»

Она ответила не сразу.

[Может. Я думаю, может, милый. Но это все равно что резать по мне живой. Я это выдержу. Один раз. Потом долго не проси, несколько месяцев, а может, и год, я не знаю, чем это кончится, если чаще.]

«Один раз. Больше не попрошу».

[И еще, милый. Если ты про ту дверь, которую я думаю, то клинок действительно сможет разрезать печать, наложенную Сергеем Михайловичем. Но не думаю, что навсегда.]

«Этого достаточно».

— Ваше величество, — сказал я. — У меня к вам просьба.

— Я слушаю.

— Прежде чем забирать Марка для тренировок, отпустите его со мной в Грозов, вместе с Гранью. На две недели, на три максимум. Есть одно дело, которое без него не сделать. Я бы не просил, если бы мог справиться сам, но на этот раз нет.

Она перестала вязать. Жаров закашлялся в третий раз, на этот раз возмущенно, ему явно не понравилось, что я не спросил его сначала. Но спорить при императрице он не стал, и это было его ошибкой.