Спицы легли на колени. Пальцы правой руки медленно прошли по подлокотнику кресла, по самой потертости, до края и обратно, и замерли. Собака на ковре подняла голову.

— Вы понимаете, что просите, Петр Алексеевич? Я только получила Грань Стали, первую и скорее всего единственную искусственную Грань в истории, ее едва не похитили люди КША, и теперь вы хотите увезти ее за полстраны, в город, где ее уже похищали?

— Именно так.

— И не скажете, зачем?

— Я надеюсь, чтобы спасти жизнь маленькой девочки.

Она молчала. Пальцы на подлокотнике так и лежали.

— Хорошо. Он поедет. Но с ним поедет человек Николая. Он будет при Жарове неотлучно, и клинок будет у него. Вопросов он вам задавать не станет, но и запрещать ему что-либо вы не станете. Это условие.

— Принимаю.

— Через месяц он должен быть здесь. Через месяц.

Это было впритык на путь туда, сколько-то дней в Грозове и обратно.

— Будет.

Она подняла спицы, и петля пошла дальше, будто разговор был о носках.

— Не понимаю я вас, — сказала она. — Совсем не понимаю. В хорошем смысле. Спасибо за такой интересный опыт, впервые за много лет. Идите. Николай в коридоре, он вас проводит.

Я поднялся. Жаров еще раз низко поклонился императрице. Я, понимая, что хотя бы раз стоит проявить соответствующие манеры, повторил жест в точности. Елизавета Александровна хихикнула.

Игнатьев провожал нас на вокзале. Постоял под часами, пока мы грузились.

— Я вам напишу, — сказал он мне. — Когда будет что. Меня тут будут еще долго мурыжить после того, как я почти потерял Грань. Но как только я вернусь в Грозов, я сразу привезу вам все, что у меня осталось из записей Маргариты Егоровны. Это меньшее, что я могу за ту помощь, что вы мне оказали.

— Пишите, если что, — кивнул я. — И руку долечите, Павел Кузьмич.

Купе нам дали те же, в четвертом вагоне, только теперь вместо Игнатьева с нами ехал человек Николая. Звали его Осип, было ему лет тридцать пять или около того. За весь путь до Москова он не задал никому ни одного вопроса, зато сам отвечал на все, кроме тех, что касались клинка.

Клинок лежал у него в плоском кожаном футляре, футляр на ремне через плечо, плюс он был пристегнут к его запястью цепью. Сам Осип при этом был магом шестого ранга.

— Он тебя не напрягает? — спросил я Жарова на вторую ночь.

С него Осип глаз не сводил ровно также, как с Грани, и мне на месте Марка быстро стало бы очень неуютно.

— Он делает свою работу. Я делал бы то же. — Марк помолчал. — И придется делать вскоре.

В Москове мы простояли полдня, пересели в экипаж и тронулись. И так этот простой мог обойтись очень дорого. Месяц, отпущенный Марку императрицей, обещал быть очень коротким.

[Милый. От того что ты в десятый раз глядишь на календарь, легче не станет.]

«Знаю».

[Тогда посмотри в окно. Там корова.]

Тракт от Москова до Грозова я проезжал уже в четвертый раз. Постоялые дворы те же, кучер другой, дожди — признак надвигающейся осени. Ася спала чуть ли не полдороги, Сема съел все, что вез, и закупался на постоялых дворах снова и снова.

Складывалось ощущение, во-первых, что у него бездонный желудок, во-вторых, что с каждым месяцем он есть все больше и больше, хотя удивительным образом время его приемов пищи ненамного превышало мое или асино, и в-третьих, что рано или поздно я разорюсь на его перекусах.

Хотя Сема оставался довольно экономным в вопросах стоимости еды и никогда не позволял себе покупать что-либо, что считал слишком дорогим, о том, что деньги на продукты ему даю я, он, кажется, напрочь забыл и тратил на еду куда больше своей зарплаты.

Мне, конечно, было ни капли не жалко, с учетом того, какую силу вся эта еда питала и сколько уже раз эта сила помогала в наших приключениях или спасала меня лично. Но меня, скажем так, пугали перспективы. Благо, торговля в Лавке шла довольно неплохо и, несмотря на подсознательные опасения, в реальности банкротство из-за обжорства Семы нам, конечно, не грозило.

Заставу Грозова мы проехали двадцать первого, в шестом часу вечера. Ремизова слезла с козел у самого крыльца и открыла мне дверцу сама.

— Довезла, — сказала она с довольной улыбкой. — Хотя по сути я так ничего и не сделала, только в тюрьме посидела.

— Да, на этот раз приключение вышло каким-то скучным, мягко говоря, — вздохнула Ася. — Только ты и Марк сумели повеселиться.

— Это была операция государственной важности, в ходе которой Марк мог погибнуть, а страна — остаться без бесценной реликвии, — ответил я.

— Ну, а я о чем?

Дверь Лавки открылась раньше, чем я поднялся на крыльцо. На пороге никого не было. Дверь просто открылась.

[Милый. Милый, милый, милый! Заходи! Заходи скорее! Месяц тебя не видела, больше!]

Я вошел, и стены сомкнулись за спиной, как вода. Первый зал был тот же: две лампы над прилавком, полки, портрет Лизы у стены, даже пыль на прилавке та же. Пахло воском и, откуда-то с кухни, жареным луком.

Варя ждала у прилавка, но, когда я появился, подошла медленно, крепко обняла, молча поцеловала.

— Лада мне все рассказала, — прошептала она мне на ухо. — Она не виновата, я ее убедила. Прости. Ты как?

— Я в порядке, — улыбнулся я. — Если ты про тюрьму, то там я был меньше, чем потом помогал короне, так что это вообще не в счет.

Марк вошел вторым.

Она подошла и обняла его тоже, чего я за ней не помнил.

— Здравствуйте, — сказал Осип от двери.

Все обернулись. Он застыл на пороге с футляром через плечо и разглядывал полки.

— Это Осип, — сказал я. — Он из столицы, при Марке. Он будет здесь, сколько будет Марк.

— Приятно, — подтвердил Осип. — Где я могу разместиться?

Сверху, чуть покряхтывая и еще опираясь на трость, но уже вполне уверенно, спустился Кряжин. Обниматься он не стал, при том что его явно тянуло, видимо девочки за месяц с лишним нашего отсутствия успели вбить ему немного здравого смысла, но поприветствовал нас очень громко.

— Ребята! Я не знаю каким образом Варя узнавала, какие у вас там дела творятся, но я за вашими похождениями следил как за лучшей театральной постановкой, даром что ни в жизни не был в театрах! Но я точно буду не против услышать все от тебя еще раз!

За ужином я рассказал все. Про поезд и про допрос коротко, про Николая подробнее, про императрицу как сумел: тепло, вязание, собака. Варя слушала, положив подбородок на руки.

— И она тебя отпустила, — сказала она.

— Меня она и не держала. Марка отпустила.

— И через месяц обратно, — сказала Азалия, тяжело глядя на Жарова.

Она заняла дальний конец стола, рядом с Зоей, за весь ужин это было ее первое слово. Марк ел, не поднимая головы и не глядя на нее, кажется, что-то старательно обдумывая.

В одиннадцатом часу, уже когда все поели и разошлись по комнатам, начинать такое важное дело я хотел все-таки на свежую голову, как свою так и Жарова, тем более что на последней трети пути нам повезло с погодой и мы смогли выгадать почти день. Я вышел из комнаты, чтобы выпить перед сном чашечку чая.

И судя по тому, что Лавка меня не предупредила, ей самой хотелось, чтобы я стал свидетелем этого разговора. На кухне было двое. Азалия мыла чашки. Марк за столом, спиной ко мне, держал перед собой одну.

— Я тебя не про то спросил, — сказал он. — Меня оставляют в столице на год, может, больше.

— За столом это все слышали.

— Там дом. Казенный, при дворце. И жалованье такое, какого у меня не бывало.

Она поставила чашку на полку и не обернулась.

— Ты мне это зачем рассказываешь, Марк?

— Затем, что я тебя зову с собой.

Вода в тазу перестала плескать. Азалия вытерла руки, медленно, полотенцем, каждый палец. Только после этого повернулась.