— Шестой, — вздохнула она. — Давай сразу, чтобы ты не надеялся. Шестой мне не взять в ближайшие пару лет — это точно. У сестры Виктора столько нет.

— Я, положим, и не надеялся.

— Врешь. Ты на меня посмотрел так, там, у полки.

— Посмотрел, — кивнул я. — Но надежда и ожидания — разные вещи. Значит, нужен кто-то на стороне. В Грозове шестого нет?

— В Грозове нет. Выше пятого в городе никого, я бы знала, — она помолчала. — Но есть один. Не здесь.

— И где же?

— Помнишь Борго? Мы туда заходили на два часа, когда катались по заливу. Я тогда ходила к травнице, за лунным шалфеем, у нее был сухой, а мне нужен был свежий. Она сказала, что свежего в городе нет, а есть у местного колдуна. Он в лесу живет, за городом, час ходу или два. Она к нему сама ходит, травы ему носит, а он ей за это заговаривает то поясницу, то корову. Денег не берет, даже травы, по ее словам, так, чисто символически. И всем в городе помогает тоже бесплатно: кто ни придет, он лечит, чары ставит, простые, бытовые. Только к себе не пускает и в город не ходит.

— Ранг, — сказал я. — Травница тебе на глаз определила?

— Травница видела карточку. Она у него на двери прибита, как у всех, кто с лицензией. Шестой. Я сама очень удивилась, есть шанс, что это мошенник или она что-то не так поняла, но это ближайший колдун подходящего ранга. Еще один шестой точно есть в Новограде, но тот, насколько мне известно, тот еще самодур и за помощь может как миллион запросить, так и палец. Ну, это я так, условно, но ты, думаю, понял. Так что сплавать в Борго проверить не помешает. Если он такой сердобольный, что всех бесплатно лечит, то девочке помочь не откажется.

[Карточку на дверь прибить это надо быть очень уверенным человеком, милый.]

— М-да. Проверить действительно стоит. Тогда я сначала сделаю свою артефактную часть, а потом отправимся. Медь, стекло, обычная работа, мне понадобится на всё это дня три.

— Три дня?

— Ну, может, четыре.

Единственным важным событием за следующие дни были проводы Марка и Азалии в столицу. Все наобнимались вволю с Азалией, Жарова Варя тоже обняла еще раз, остальным он крепко пожал руки, и они укатили. В Лавке стало на одну занятую комнату меньше.

Трубу я делал три дня. Сложного ничего в ней действительно не было. Главным достижением Апостофина в данном случае было создание, по сути, с нуля, колдовского круга, который грамотно ложился на артефактную часть и не требовал никаких ритуальных предметов, несмотря на силу и сложность.

В первый день я выкроил ее из медного листа, свернул на оправке и пропаял шов по всей длине. Раструб выколотил на деревянной болванке, в четыре захода, пока край не лег ровно, без волны. Узкий конец обжал под ладонь.

К вечеру у меня на верстаке получилась вещь, которую можно было приложить к груди и услышать сердце, если приложить ухо к другому концу. Никакой магии в ней пока не было.

Во второй день я взялся за диск. Светлая бронза, толщиной в два пальца. Я шлифовал его до полудня, пока поверхность не стала такой, что в нее можно было смотреться. Потом припаял к трубе плашмя.

С первого раза диск не сел. Ушел с позиции из-за перегрева. Бронза была для меня немного необычным материалом для работы.

[Не торопись, милый. У тебя три дня, а не три часа. Я же вижу, как ты на часы смотришь.]

— Не смотрю.

[Смотришь. Каждые десять минут.]

Со второго раза, после обеда, все получилось без сучка и задоринки.

Третий день ушел на выписывание артефактных контуров по всей поверхности трубы, опять же, довольно простых, хотя их количество и могло бы заставить артефактора пониже квалификацией схватиться за голову. Но по сути все, что они делали — это выступали чем-то вроде каналов, по которым жизненная сила должна была течь от донора к реципиенту, а также рассеивали энергию, чтобы в больное тело она входила мягко и плавно. Главную работу должен был выполнять круг.

К вечеру третьего дня труба была готова. Медный раструб, медное горло, бронзовый диск посередине, пока пустой и гладкий, без единой черты. Я держал ее в руках и думал, что похожа она сейчас на что угодно, только не на то, чем должна стать.

[Хорошая работа, милый. Он бы одобрил.]

— Спасибо, — кивнул я.

Мастерская к тому часу была уже темная, только лампа над верстаком и стружка на полу, медная, по всему кругу от табурета. Я сгреб ее в совок, убрал инструмент по местам и понес трубу наверх.

Варя укладывала мои рубашки на кровати, стопкой, как она это делала всегда: воротник к воротнику. Сумка у ее ног была раскрыта.

— На три дня, — улыбнулась она. — Надеюсь, вы вернетесь на четвертый.

— Если сможем его убедить, — кивнул я.

Сема заглянул в дверь с двумя мешками на плече.

— Вяльцев свободен с утра. Я договорился, он в семь ждет.

Я кивнул. Всегда было приятнее отправляться в путь с уже проверенными людьми, а Вяльцев, ведший яхту во время нашего небольшого круиза, показал себя очень ответственным и грамотным капитаном.

Завернул трубу в замшу, положил в сумку поверх рубашек и застегнул.

Вышли в семь утра следующего дня, по серой воде и без ветра. Вяльцев завел двигатель и вывел яхту за стенку яхт-клуба. Только за створом Котлина, где залив раскрылся во всю ширину, ветер нашелся, ровный, с юга.

— Парус, — сказал Вяльцев. — Ахти. И вы, Сема, раз уж вы тут. Тяните на счет, не раньше.

Сема встал к мачте рядом с Ахти, взялся за фал, и на «три» парус пошел вверх. Ровно, без рывка. Ахти задрал голову на Сему, перевел взгляд на парус и снова на Сему.

Залив в конце августа был другой, чем в июне: вода темнее, берег ниже, и над северной стороной висела серая полоса, из которой к вечеру мог пойти дождь, а мог и не пойти.

Мы шли без остановок, делать на палубе было почти нечего. Ася легла на баке, я сел на корме, часы на цепочке лежали у меня на колене, Лавка молчала. Только время от времени я чувствовал, что она рядом.

Первый день прошел тихо до самого ужина. Перед ужином Вяльцев спустился в камбуз, поднялся обратно и остановился передо мной с таким лицом, какое я видел у него один раз, из-за селедки.

— Ящик пустой, — сказал он.

— Какой?

— Тот, что Семен затащил утром. Остались только крошки. Мне не жалко, конечно, вы ведь платите, просто… надо будет зайти по пути добрать продуктов. Остались только наши собственные запасы.

Ася на баке приподнялась на локте.

— Сема? — покосилась она не него.

— Я ем, когда качает, — сказал Сема от мачты, не оборачиваясь, виноватым тоном. — Меня иначе мутит.

— Тебя не мутит. Тебя никогда не мутило.

— Значит, теперь мутит, — он немного подумал и добавил. — Там еще с утра оставалось. Я до Борго думал дотянуть, а оно кончилось.

Вяльцев смотрел на Сему, на пустой залив, потом на меня.

— В Борго есть рынок, — вспомнил я. — Я оплачу все, что он съел, и все, что вы купите. Но давайте не останавливаться лишний раз. И ужин сегодня из ваших запасов, если позволите.

— Что же, ладно. Но, Семен, пожалуйста, сдерживайте себя. На судне всегда должен быть запас продуктов на экстренный случай.

Сема пересел на нос без возражений и просидел там до темноты, глядя вперед.

Борго открылся к четырем часам второго дня. Сначала берег: низкий, песчаный, с полосой леса за ним, темной и ровной, без единого просвета до самого горизонта. Туда нам и было идти. Потом устье, амбары, все как в июне, только у пристани теперь лежали вытащенные на берег лодки, кверху дном, и пахло смолой.

Вяльцев подвел яхту к тому же причалу. Гриша прыгнул на стенку с концом, Ахти подал второй.

— Стоим, — сказал капитан. — Борго. Сколько вам понадобится времени на ваши дела?