Илья открыл. Внутри в бархатных гнездах сидели резцы Пироговых. Двадцать четыре штуки, от иглы до широкого полукруглого, каждый со своим клеймом на хвостовике.

Он не сказал ничего. Взял один, средний, посмотрел на кромку против лампы, положил обратно точно в гнездо. Взял другой. Уши у него покраснели.

— Петр Алексеевич, это же так дорого…

— Это твое. И не благодари, ты мне их еще отработаешь, вот увидишь. У меня к тебе разговор будет позже, — улыбнулся я.

Кряжин поднялся с бокалом, придерживаясь за стол.

— Ну, парень. Восемнадцать. Я в твои годы уже дрался за деньги и считал себя умным. Не повторяй. Ни того, ни другого.

— Юра, — осадила Варя чуть осуждающе.

— А что Юра? Правду ведь говорю. Пей, парень.

Илья выпил и закашлялся. Ася хлопнула его по спине сильнее, чем нужно.

[Милый, я помню, когда он у нас в мастерской лежал с этой пластиной наперекосяк. Мелкий такой был, несуразный какой-то, но все равно гений! А теперь видный молодой человек, перспективный специалист, аж гордость берет!]

Я не ответил, только тронул часы в кармане.

Ели долго, даже по Семиным меркам. Леонид Сергеевич оттаял к пирогу, рассказал, как Илья в шесть лет разобрал будильник и собрал обратно, и будильник пошел, только назад.

— Назад тоже считается, — сказал Сема. — Это уже мастерство.

Зоя спорила с Ильей о накопителях. Кряжин требовал добавки и получал каждый раз.

В десятом часу Леонид Сергеевич встал и поблагодарил всех по очереди, каждого отдельно.

— Я пойду, мне завтра к семи на склад, а он пусть досидит, праздник все-таки.

Когда он спустился, я коснулся плеча Ильи. И сказал:

— Пойдем в кабинет. На минуту. Потом отпущу обратно.

Он пошел за мной с ящиком резцов под мышкой, не выпуская из рук, как драгоценность.

В кабинете я закрыл дверь и показал Илье на стул напротив стола. Сам сел не за стол, а рядом, на второй стул, чтобы между нами не было ничего, кроме метра воздуха.

Он поставил ящик с резцами на колени.

— Сегодня тебе восемнадцать, — начал я. — По закону ты с сегодняшнего дня сам себе хозяин. Дядя тебе больше не опекун, институт тебе не начальник, я тоже. Это первое. Второе: мы знакомы уже два с лишним года, и за это время я тебя достаточно хорошо узнал, чтобы провести один разговор.

— Какой разговор? — Илья напрягся.

— Есть вещь, которую в этой эпохе знают всего пять человек. Я хочу, чтобы ты был шестым. Но сначала ты мне пообещаешь. Без моего разрешения ни одному человеку не говорить то, что я тебе сейчас расскажу. Ни дяде, ни у себя в институте, ни лучшему другу, ни девушке, когда она у тебя будет. Никогда. Даже когда меня не станет.

Илья выпрямился.

— Обещаю. — Потом, помолчав: — Это про Грань? Я же знаю про пластину, про Марка. Я сам ее паял.

— Нет. Про дом, в котором ты сидишь.

— Про Лавку?

— Про Лавку. Ты уже два года ходишь по этим комнатам и знаешь про нее то же, что знает весь город: что она магическая, что она растет, что в ней лучше не воровать. Это правда, но не вся. — Я подождал, пока он поднимет глаза. — Она живая, Илья. Не в том смысле, что в стенах контуры. Она думает. Она помнит. Она разговаривает. Она слышит нас сейчас.

Он ждал продолжения. Я видел по его лицу, что он ищет в моих словах место, где кончается фигура речи и начинаются факты, и не находит.

[Здравствуй, Илья. Я Лада. Я тебя знаю с того дня, когда ты сидел в переулке и плакал, и все эти годы знаю. Я очень, очень долго ждала, когда мне можно будет с тобой поздороваться. И, наконец, дождалась.]

Илья вскочил. Ящик остался на стуле только потому, что он машинально придержал его рукой. Он повернулся к двери, к окну, к стене за моей спиной. Голос не шел ни оттуда, ни отсюда, он шел отовсюду. Илья повернулся ко мне.

— Откуда голос?

— Из дома. Сядь, все в порядке.

Он сел. Потом встал опять, теперь уже медленно, подошел к столу и положил ладонь на столешницу, как кладут на бок больного, чтобы услышать, дышит ли. Убрал руку. Сел.

— Вы можете это повторить? — спросил он не у меня. — Я не… я не понял, где источник.

[Источника нет, милый. То есть я вся источник. Если тебе так проще, считай, что я говорю тебе прямо в голову, только это не совсем правда. Петя когда-нибудь объяснит, если сам поймет. Он до сих пор не понял, между нами говоря.]

— Между нами говоря, я и не пытался, — улыбнулся я.

Илья смотрел на стол. Не на меня и не на стены, на стол, на то место, которого только что касалась его ладонь. Потом заговорил, и голос у него был тот самый, каким он два года назад спрашивал, как работает мана.

— А как вы устроены? Это Апостофин? Это контур или что-то другое? Где у вас, простите, где у вас… чем вы думаете?

[Ох. Вот это мой человек. Первый вопрос сразу про устройство, без охов и ахов. Я тебе покажу, Илья, обещаю. Не сегодня и не за один раз, потому что я сама не все про себя знаю. Но покажу.]

— Сколько человек знают? — спросил Илья у меня.

— Ася, Сема, Варя. И еще один человек, но он сейчас в столице. Теперь еще ты.

— Азалия? Марк?

— Нет.

Он кивнул, и я понял, что он уже перебирает в голове все два года, вот прямо сейчас: кто когда что сказал, где он сам стоял и что мимо него прошло.

— Теперь второе, зачем я тебя позвал. — Я наклонился вперед. — Я убедился, что на тебя можно положиться. Не только у верстака. Ты приходил ко мне с тем, что мог бы скрыть, и не скрыл. Поэтому теперь, когда ты знаешь о Ладе, я больше не хочу, чтобы ты был у нас только помощником в зале и в мастерской. У меня есть другая часть дела: то, что называют частными расследованиями артефактов. Я хочу брать тебя туда. Если ты хочешь, конечно.

Илья открыл рот, и первое, что вышло, было даже не слово, а звук, что-то вроде восторженного скрипа.

— Хочу, — сказал он, чуть успокоившись, постаравшись выглядеть более серьезным. — Да. В любой день. Ночью, утром, когда скажете, я отпрошусь, я… Петр Алексеевич, конечно хочу.

— Тогда первое дело будет скоро. Может быть, через неделю. Я пошлю за тобой Сему.

[Ну вот, Илья, теперь ты наш. У нас тут шумно, много едят и все друг за друга боятся. Ты привыкнешь. Ты, собственно, уже привык, только не знал, где находишься.]

Остаток вечера мы провели в приятном общении, шутках, еще поздравлениях, а когда Кряжин съел и выпил столько, что решил самоустраниться к себе в комнату, чтобы не возникло соблазна перебрать, а Зоя пошла его проводить и так и не вернулась к столу, и мы остались впятером, наступил момент возможности общения с Лавкой в открытую.

И это было не только очень приятно для нас четверых, кто знал о Ладе многие месяцы, не только искренним восторгом для самой Лады, но и не меньшим восторгом для Ильи, который не прекращая забрасывал нас и ее вопросами, как техническими, так и о прошлом.

Закруглились мы только в первом часу, и я отправил Илью в сопровождении Семы домой уже по привычке запретов на хождение по городу в одиночку. Семы этот запрет не касался, разумеется. Посмотрел бы я на того, кто попытался бы ему навредить.

Кряжин уехал на другое утро, первым. По сути он уже поправился, корсет ему сняли, трость была нужна скорее для удобства, перестав быть необходимостью. Так как вскоре Лавке предстояло закрыться на расширение, оставлять его в ней не было смысла.

— Яблочная, семнадцать, — назвал он извозчику и повернулся ко мне. — Ты, Петр, настоящий мужик. Обращайся обязательно, если что.

— Конечно, — кивнул я. — И ты заходи в гости почаще, мы будем рады. Особенно Зоя.