Я снял перчатку, надел перстень.

Одна комната, ванная и кухня — все по стандарту. Я двигался вдоль стен, ладонью вниз, по полу, по плинтусам, и до кухни не нашел ничего: ни контура, ни накопителя, ни следа работы.

На кухне пол был плиточный, в крупную шахматную клетку. Под третьей плиткой от печи, у самой стены, я ощутил пустоту. А в ней кое-что необычное.

Я встал на колени. Плитка сидела на растворе, но раствор вокруг нее был светлее соседнего. Я поднял ее телекинезом. Под ней была доска, под доской пустота: первый этаж это позволял.

Стражники стояли у меня за спиной и низко, недовольно дышали.

В пустоте лежала вещь. Медный бак с крышкой и ручкой, литров на пять, с двойной стенкой: между стенками, я чувствовал, была вода, внутри сосуд, под всем этим контур нагрева, сейчас спящий.

По сути это была водяная баня, какие стоят в любой кондитерской, только артефактная и переносная. Я поднял ее за ручку. Снял крышку. Внутри был шоколад, застывший, с матовым налетом, по стенкам в потеках.

— Вот и часть разгадки, — пробормотал я.

Ночью на фабрике жидкого шоколада не было. Машины стояли, а то, что осталось в формах, твердело за час. Тому, кто оставлял следы, нужно было во что-то ступать, чтобы оставлять такое количество таких четких следов, если, конечно, это был не дух шоколада.

Теперь стало понятно: он носил это с собой: грел баню и позволял Кузе, чем бы он ни был, сначала наступать в шоколад, а потом ставить отпечатки.

— Это что, господин консультант? — спросил стражник.

— Грелка. Для шоколада. Берите и поехали в участок.

Баню я поставил на стол между Чайкиным и Репейниковым и снял крышку.

Чайкин заглянул внутрь, потом перевел глаза на стражника, который нес доску из подпола с остатками раствора.

— Где? — спросил он.

— Кухня, под плиткой, в подполе, — ответил стражник.

— Кто нашел?

Стражник покосился на меня.

Чайкин поморщился и махом руки отослал стражника.

— Что это? — теперь он обращался ко мне.

— Водяная баня. Артефактная, переносная.

Репейников глядел на бак так же, как до того на Чайкина: прямо, не моргая. Только пальцы на коленях у него сошлись в замок.

— Это ваше? — спросил Чайкин.

— Первый раз вижу.

— Это было под вашим полом.

— Я снимаю квартиру. Что там было до меня, я не знаю.

— Раствор на доске свежий, — обозначил я. — А вы в той квартире с января.

Чайкин повернулся ко мне.

— Спасибо, — сказал он. Слово вышло из него с ощутимым надрывом. — Это существенно.

Про себя я это записал Чайкину в плюс. Вслух сказал другое:

— Ваши бы тоже нашли. Со временем.

— Возможно. — Он снова повернулся к столу. — Георгий. Вторая линия стоит столько, сколько вы заработаете за сорок лет. К тому же это имущество барона Ландсберга. Порча имущества дворянина, проникновение, вандализм. Это каторга лет на пятнадцать. Вам лучше начать говорить без запинок.

Репейников молчал еще секунд десять. Потом замок на коленях разошелся, он поднял обе руки к лицу, провел ладонями от лба к подбородку. Когда опустил руки, щеки у него были мокрые.

— Не надо каторгу! — проскулил он. — Я скажу. Все скажу, только не каторгу! Я же ничего не ломал, клянусь, я…

— Рассказывайте.

— Я не кондитер. То есть кондитер, школу я кончил, это правда. Но сюда меня послали. Новоградская кондитерская мануфактура. Я у них служил, и они меня… послали. За рецептурами. Чтобы я устроился, выслужился, дошел до рецептурной и переписал.

— Промышленный шпионаж, — понял Чайкин.

— Да. Я должен был просто тихо работать. Но летом… — он посмотрел на Заботина. — Начались эти все дела с линиями. Я вообще тут ни при чем, честно!

— Врете, — сказал Чайкин скорее для проформы допроса.

— Не врет, — поправил его я. — Жила под генераторами с ним не связана. Она природная, и вряд ли он мог бы хоть что-то с ней сделать, как и с ее прорывом. Он тут действительно ни при чем.

Чайкин кивнул один раз и снова повернулся к Репейникову.

— Дальше.

— Они, мои наниматели, узнали. Что на фабрике беда. Я писал им, что линии сбоят, что барон теряет деньги, что ищут причину и не находят. И мне ответили, что раз так, то надо… — он поискал слово. — Раскачать. Чтобы фабрика совсем встала. Чтобы барон ее продал, закрыл, я не знаю. Чтобы все поверили, что место порченое.

— И тогда появился Кузя, — кивнул я.

— Его прислали в начале августа. Это не я придумал. Я не знаю, кто. Я когда прочел, подумал: какая глупость. Я и сейчас так думаю. Но с ними не спорят. Мне его привезли.

— Кого?

— Кузю. Я должен был водить на фабрику. Ночью, раз в два-три дня. Чтобы он ходил. По стенам, по потолку, где угодно, и оставлял следы. Чтобы рабочие увидели, и управление, и барон, если приедет. Чтобы все решили: место проклято, духи, что угодно. Ломать что-либо мне запретили, честно! Прямо написали: ничего не трогать, ничего не портить, иначе будет следствие, как сейчас, и меня раскроют. Просто следы, я клянусь!

— А сторож? — спросил Чайкин.

— Сторож сидит в проходной. На задний двор он не ходит, там даже фонаря нет. Я заходил с заднего двора. И следы работали. Вроде как. Вы же сами его Кузей назвали. К концу первого месяца конфеты на подоконник стали класть. Я их забирал. Чтобы все думали, что это духи их забирают. Но, как я думал, ни к чему это не привело, к нему просто привыкли, раз он никого не трогал и ничего не ломал.

Заботин дошел до свободного стула у стены и сел.

— Хорошо, — сказал Чайкин. — Кузя. Я весь день слышу это имя и до сих пор не понимаю, о ком речь. Кто это?

— Я не знаю.

— Георгий.

— Я правда не знаю! Я не знаю, что это. Мне его привезли в ящике. Он как мальчик. Маленький мальчик, лет пяти, в одежде, в костюмчике. Но он не живой. Артефакт, наверное, но я такого никогда не видел. Дыхания нет. Еды не просит, воды не просит, не говорит. Он лежал в ящике, а когда я открывал, вставал и делал, что я скажу.

— Кукла, — понял Чайкин.

— Кукла, которая ходит по потолку, — Репейников нервно хмыкнул. — Он летает. Поднимается и идет по стене, как по полу, и по потолку так же. И он сильный. Я один раз видел, как он сдвинул бочку с какао, плечом, не заметив. Я его боялся. Без нужды я его не трогал.

— Где он сейчас?

Репейников опустил голову.

— Не знаю.

Чайкин ждал.

— Вчера, — воскликнул Репейников, поняв, что одно только «не знаю» от него не примут. — Вчера ночью мы пошли как всегда. Я уже сам не понимал, зачем это, но мне писали: продолжай, и я продолжал. Разогрел баню, поставил у второй линии, сказал ему: как всегда. Ступай в шоколад, иди. Он ступил и пошел. По полу, потом по станине. А потом… — он поднял голову. — Там на полу был круг. Мелом. Кузя до него дошел, и его прямо дернуло. Он остановился, а потом начал летать. По всему цеху, вкривь, вкось, об стены биться. Я ему кричал: стой, стой, прекрати! Но он не слушал. А потом он на меня пошел. Прямо на меня, и я закричал: «Туда, уйди, не меня!» Что-то такое, точно не помню. И он повернул на линию. И разворотил ее за минуту. Вы видели. А потом вылетел в дверь, и все. Я собрал баню и ушел. Где он, я не знаю. Честное слово!

Я оглянулся на Заботина.

— Круг, — проговорил я. — Один из восьми. Их ставила моя помощница, Ефросинья. Это поисковые круги: если на такой наступить, она чувствует. Она ничего не почувствовала. Ни той ночью, ни после. Что-то не сходится.

— Это надо выяснить прямо сейчас, — кивнул Чайкин. Потом повернулся к стражнику у двери. — Сходите в гостиницу. Приведите колдунью. Ефросинью. По дороге объясните, зачем, чтобы время не терять.

Ася пришла через пять минут, в пальто нараспашку. Глянула на баню, на Репейникова, на меня и села на угол стола, потому что стульев больше не было.

— Мне по дороге сказали, — начала она. — Что он говорит, Кузя на мой круг наступил. Так вот: мог.

— И ты не ощутила? — удивился я.

— Не могла. Еще вчера утром, когда мы ушли с фабрики, я круги отвязала от себя. Иначе мне бы постоянно в голову била тревога, когда мимо них проходили бы рабочие. Сила в них осталась, они целые и они работают, но сигналы посылают в стену. Наступи на него кто угодно, я бы не узнала.