Она снова опускает глаза и ведет указательным пальцем по одной из линий.

— Что случилось? И как ты оказалась в мертвой пещере?

И я рассказываю все до момента встречи со странным парнем с золотистыми глазами. При его упоминании щечки девушки покрываются нежным румянцем.

— Значит, он все-таки пошел, — шепчет она.

— Что? — удивляюсь ее замечанию.

— Нет-нет, — она слабо улыбается мне. — Это я так… Себе говорю.

Со стороны печки раздается скрип и откуда-то из-за угла появляется мой спаситель. На нем надета белоснежная с красными узорами рубаха, бежевые шаровары и красные сапоги до середины голени. Рубаха подпоясана золотистым кушаком. Весь его облик мне кого-то напоминает. Только вот я не успеваю схватить мысль за хвост, как он бросает быстрый взгляд на девушку и строго выдает:

— Ты резерв восполнила?

— Да, — тихо и мягко отвечает она. — Не волнуйся.

— Да куда там, — ворчит он, проверяя поленья в печке. — Ты вообще беспомощная какая-то оказалась.

— Я учусь, ты же знаешь, — легонько пожимает плечами девушка.

— Гостья наша, смотрю, оклемалась. Что ж ты, бедовая, делала в той пещере? Если бы не заголевник ( магическая трава, которую используют ведьмы для своих зелий — прим. авт.), так бы и померла там.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить, но так и не придумав что именно, закрываю его. Кого же он мне напоминает?

— Ладно. Лукьяна, — снова обращается он к девушке, — не вздумай тратить силы попусту. Она уже очнулась. Пусть ее муж и вытягивает дальше. Это не твое дело.

В его взгляде на нее что-то скрывается. Он вроде и колко произносит фразы, но в то же время есть в них щемящая нотка. Как будто он тянется к ней изо всех сил, но между ними стена.

— Хорошо, Бадьян, — солнечно улыбается она ему. — Я сделаю, как ты скажешь.

Он хмыкает, отворачивается и выходит из дома. До ушей долетает бесшумный выдох. Лукьяна смотрит в след Бадьяну. Ее губы что-то беззвучно шепчут.

— Ну вот, — она поворачивается ко мне. Ее глаза сверкают золотистыми искорками, — теперь он тоже переутомляться не станет.

— Кто вы? — вырывается у меня вопрос.

— Бадьян тебе не сказал? — удивляется она.

— Не успел, — опускаю глаза, — я сознание потеряла.

— Не мудрено, — хмурится Лукьяна, — у тебя было слишком много ран.

— Вы можете вернуть меня домой? — с надеждой спрашиваю я.

— Обязательно. Но для начала мы должны связаться с твоим мужем.

Она тянется к моему плечу и осторожно обнажает его. А когда я смотрю на него, то ахаю от неожиданности: витая стальная нить оплетает его, как лоза. Узор тянется вниз по телу и его окончание скрывается под одеждой. Извилистый рисунок мерцает ярким светом, не принося при этом мне никакого дискомфорта.

— Что это? — шепчу я, завороженная его красотой.

— Это ваша с мужем связь, — улыбаясь объясняет Лукьяна, тоже не отрывая взгляда от узора. — Она позволяет вам отслеживать перемещения друг друга. С помощью нее мы сможем связаться с твоим мужем.

— Я не замужем, — считаю нужным поправить ее.

— Хм, — приподнимает она правый уголок губ. — Ваша связь не завершена. Не было единения тела и души. Но то, что вы связаны, — бесспорно. Сейчас я тебе это докажу.

Лукьяна тянется пальцами к моему виску, и я прикрываю глаза от тепла, которое начинает меня охватывать от макушки до кончиков пальцев ног.

— Зови своего дракона, — шепчет она.

— Бернард, — произносят мои губы.

Тепло усиливается, и я чувствую как в голове звучит далекий, но отчетливый голос, полный беспокойства, неукротимого страха и безотчетной тоски. Бернард? Его образ возникает перед внутренним взором: суровое лицо, пронзительные серые глаза, тронутые усталостью. Он стоит на каменистом плато высокой горы, ветер треплет его темные волосы. Он смотрит в даль, в то время как его сердце рвется на части. Это… из-за меня? До этого момента я и не подозревала, что чувства, которые он испытывает ко мне, настолько глубоки.

— Бернард, — снова шепчу я, не открывая глаз. Слова звучат не моими, а словно эхом его собственных мыслей.

— Лина? — он вскидывает наполняющийся надеждой взгляд. — Лина! Родная, это ты?

— Быстрее, — шепчет Лукьяна. — Резерв еще не наполнен до конца.

— Это я! Бернард, найди меня! — чуть не плача, прошу его.

— Уже! — решительно произносит он и начинает превращаться в дракона. — Держись, любимая. Я иду к тебе.

В ту же минуту, когда я снова остаюсь в своей голове одна, Лукьяна без сил падает на пол. Под бледнеющей на глазах сухой кожей начинают проглядывать кости. Глаза, еще минуту назад яркие и живые, тускнеют, словно угасшие угли. Дыхание становится прерывистым, хриплым, будто каждый вдох теперь дается с трудом, будто легкие наполнены битым стеклом.

— Не... не смотри... — шепчет она, но я уже не могу отвести взгляд.

Ее ладони судорожно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в кожу, оставляя багровые полумесяцы. Тело сжимается, становясь меньше. Время ускоряет свой бег и за несколько секунд вытягивает из нее годы жизни.

В комнату стремительно вбегает Бадьян. И не мешкая падает на пол возле Лукьяны.

— Дуреха! — рявкает он, срывая с ее запястий белоснежные бинты, которые я и не заметила раньше.

— Опять за свое! — его голос хрипит от ярости, но пальцы работают быстро и бережно, — он разматывает бинты, и под ними открываются...

Тонкие, почти прозрачные линии порезов. Старые и свежие. Бледные шрамы и розовые, едва затянувшиеся раны. Господи, да сколько же раз она себя резала? И почему я ничего не заметила? Лукьяна слабо дергается, пытаясь вырвать руку, но Бадьян прижимает ее к полу тяжестью своего тела.

— Держи ее! — бросает он не поднимая головы, и я, ошеломленная, автоматически хватаю Лукьяну за плечи. Ее кожа горячая и липкая от пота, кости хрупкие, как у птицы. Бадьян достает из кармана склянку с мутной жидкостью, откупоривает ее зубами и выливает содержимое в рот девушки.

Она внезапно выгибается, как от удара током, и издает звук, от которого у меня сводит челюсть, — не крик, не стон, а что-то среднее.

— Терпи, — рычит Бадьян, прижимая ее руки еще сильнее. — Сама напросилась, теперь терпи! Я предупреждал не играться с резервом! Говорил, что нельзя его расходовать бестолку, а ты…

— По…мо…чь, — хрипит она.

— Да знаю я, знаю. Ты всем помочь хочешь, — рычит он.

Из порезов на руках Лукьяны начинает сочиться черная густая жидкость. Не кровь — что-то другое, маслянистое, с запахом гари и металла. Она пузырится, шипит, будто живая, а Лукьяна бьется в моих руках, словно пойманная в капкан.

И вдруг — тишина.

Ее тело обмякает, а дыхание выравнивается. Кожа постепенно наливается слабым румянцем, глаза снова становятся яркими, но теперь в них — пустота. Она бездумно смотрит в потолок, и от этого у меня по рукам бегают противные мурашки.

Бадьян тяжело дышит, вытирая лоб рукавом.

— Вот и все, — бормочет он. — На этот раз пронесло. Глупая. Совсем меня слушать не хочет.

Но я вижу, как его взгляд скользит по ней. В нем столько боли и тоски, что сердце сжимается. Почему-то мне кажется, что у этих двоих своя непростая история, но лезть в душу я не стану. Да и кто бы меня туда пустил.

Внезапно в сумерках за окном раздается громогласный рев. Бернард! Ничего не соображая, наплевав на собственную слабость, я стремглав бросаюсь на улицу. Огромный зверь приземляется на лужайку возле дома. Свирепый дракон раскрывает необъятной ширины крылья, откидывает шипастую голову и оглушительно рычит. Но тут стальные глаза упираются в меня.

Изнутри начинает что-то тянуть и тонко ныть. Моя драконица! Оборот происходит мгновенно. Вот — я была в человеческом облике, а вот — черный дракон обеспокоенно обнюхивает красную драконицу. Она вьется ужом возле своего большого защитника.

Воздух пропитан запахом озона. Дракон Бернарда, как грозовая туча, нависает над миниатюрной драконицей. Его стальные глаза сверкают в полумраке, но в них нет привычной ярости — только тревога. И невыносимое облегчение. Он нашел ее, свою пару. В целости и сохранности. Чувства зверей повторяют все то, что испытывают их человеческие ипостаси.