Заношу руки над волосами и… замираю.

Теперь понятно, почему Фэй считали, мягко говоря, не очень красивой. Ведь она выставляла напоказ все свои недостатки. Но если у тебя торчат уши, их можно скрыть под волосами, и проблема решена. Возможно, здешняя мода требует высоких причесок, но гораздо важнее выглядеть гармонично и чувствовать себя хорошо. Верно?

Закалываю волосы сзади так, чтобы ушей не было видно. При этом остренькое личико Фэй немного округляется и становится миловидным. В таком виде не стыдно и на завтрак к родителям спуститься…

Стоп. Что я сказала? Какие еще родители?

В книге, которую я читала в самолете, маменьку двух сестер звали Марселина Ашер ― по описаниям пухленькая сердитая женщина, похожая на надутого воробья.

Даже воробьи умеют больно клеваться. А это значит, сейчас на меня набросятся с упреками. Вообще немного забавно ощущать себя в книге: не помню, чтобы раньше мне что-то подобное снилось.

Да и вообще мало что о себе помню.

Знаю одно: я точно не Фэй, хотя сейчас нахожусь в ее теле.

Поспешно спускаюсь, чтобы не злить маменьку ― хотя та уже и так на пределе. На полпути вспоминаю, что забыла перчатки в первой комнате, где с грехом пополам сняла жуткое платье. Критическим взглядом осматриваю руки, оголенные почти до плеча. Подумаешь, буду без перчаток. Здесь жарко, а они были слишком плотными.

Разве что скрыть родимое пятно, которое не пятно вовсе, а необычный, даже мистический рисунок наподобие татуировки. Чего стыдиться татуировок? Мне, например, все равно, есть они или нет. А перед родными ― тем более. Чего они там не видели?

Отбрасываю все предубеждения и продолжаю путь. Ступеньки скрипят под ногами, а перила гладкие и прохладные. Снизу доносятся вкусные ароматы жаркого и свежей выпечки.

А сон-то со спецэффектами!

Вхожу в столовую со светлыми ажурными шторами в пол, стульями с высокими, украшенными разными завитками и вензелями спинками и массивным столом с такой же ажурной скатертью и витыми ножками. Немного душно, хочется открыть все окна.

Взгляды троих направлены на меня. Папенька ― а это он, лысоватый, со смешными усиками Тидеус Ашер ― лениво поднимает на меня глаза из-за газеты, а потом снова утыкается в нее. Маменька ― пухленькая женщина, про которую можно культурно сказать, что она пышет здоровьем (на воробья тоже похожа), упирает руки в бока и сердито смотрит в мою сторону. Но тут же забывает обо мне, переведя взгляд на пиалу, стоящую перед ней, в которой налито что-то белое, с плавающими ягодами.

― Мы начали без тебя, ― заявляет она и принимается облизывать ложку ― сразу видно, что сладкоежка. ― Сколько ни учи, что нужно вставать пораньше и спускаться к завтраку вовремя ― а толку все равно нет. Ничего путного из тебя не выйдет, Фэй.

Что ж, звучит вдохновляюще. Но так как это всего лишь сон, с удовольствием поиграю роль Фэйлин Ашер. Только что если на этот раз она будет не глупенькой, а вполне разумной и адекватной? Заметят ли ее родственники перемены?

Все происходящее кажется мне забавным. Особенно ошарашенный взгляд Коралин ― о, а она и впрямь очень хороша! Эдакая фарфоровая куколка со светлыми вьющимися волосами и мелкими точеными чертами лица. Вся такая ладненькая, аккуратная, но смотрит своими голубыми глазами так, будто увидела чудовище.

― Ты… тебе же не нравилось это платье, ― выдает она, оглядывая меня с ног до головы.

О, у Фэй и впрямь проблемы со вкусом. Но теперь она побудет немного… другой. Надеюсь, ее родственники не слишком огорчатся?

― Прошу прощения за опоздание, ― говорю дежурную фразу и сажусь на пустующий стул, как раз напротив папеньки.

Какое-то время слышится только звяканье ложек о тарелки. Пробую десерт. Вкусно, что-то наподобие йогурта, правда, маменька несколько раз уже назвала его пудингом. Никогда не понимала, что это такое. Что ж, теперь хотя бы примерно буду представлять.

― Тэдди, милый, ты такой сегодня задумчивый, ― протягивает она, вдоволь насладившись йогуртом-пудингом, а внутри у меня что-то екает. Вот оно, начало книги. Все самое страшное для Коралин началось именно с этой фразы.

Мельком бросаю взгляд на сестру. Интересно, я могу как-то повлиять на сюжет? Например, сделать так, чтобы бедняжку не выдали замуж за злодея-урода...

― Что? Да-да, все было довольно вкусно, ― бормочет папенька, еще больше закрываясь газетой.

― Ах, ты такой рассеянный, совсем меня не слышишь! ― сетует маменька, поджав пухлые губки. Ее взгляд бесцельно скользит по столовой, пока не останавливается на мне.

― Фэй, тебя сегодня не узнать, ― приподнимает она тонкие брови. ― Что случилось?

― Эм… не знаю, ― невинно пожимаю плечами, продолжая уплетать йогурт. Забавно, что во сне могу наесться вкусняшек. Не помню, чтобы когда-то мне снилось что-то настолько же яркое.

― Ты… какая-то другая. ― Маменька скептически оглядывает меня ― вот сразу видно, что человеку скучно и нечем больше заняться. ― Прическу, что ли, поменяла? Та мне больше нравилась…

Ага, особенно уши. Мелькает мысль, что может маменька нарочно уродовала Фэй, чтобы на ее фоне Коралин выглядела богиней, и тогда ее можно будет… продать подороже?

От этих мыслей аж вздрагиваю, спину обдает холодом. Как хорошо, что я не живу в старину, где родители все решают за детей, в особенности, за кого их выдать замуж. Нет ничего хуже, чем выйти за нелюбимого, а потом всю жизнь страдать, потому что развод ― это стыд и позор…

Но это не настоящая старина, а какой-то выдуманный магический мир. Здесь, может, все попроще с этим, ведь Коралин спокойненько крутила с возлюбленным-конюхом и искала способ отвязаться от мужа, наплевав на «а что люди подумают». Так что надо бы помочь сестрице, а вдруг в этом сне ― в какой-то параллельной реальности, ― ее жизнь сложится иначе, более радужно, без всех тех страстей, о которых я читала?

― Что это?

Отец шумно откладывает газету.

― Что это такое, я спрашиваю?

Его тон, да и взгляд, направленный на меня, становятся угрожающими.

Шумно вздыхаю. А ему еще что не нравится?

Что, собственно, происходит? Почему отец Фэй смотрит на меня ― то есть на саму же Фэй ― как кролик на удава?

― Что случилось, милый? ― лебезит маменька, участливо заглядывая ему в глаза.

― Вот это. ― Он тянется через весь стол и хватает меня за руку.

― Это родимое пятно… ― его аж трясет, когда он смотрит на мое запястье, ― оно такое же, как у герцога Валькура!

Маменька вдруг бледнеет, вся трясется, что аж стол ходуном ходит.

― А причем здесь Валькур? Ты что-то путаешь? ― вместе с телом дрожит ее нижняя губа и подбородок.

― А при том! ― громыхает отец, отпустив мою руку, которую перед этим больно сжал. ― Мало того, что я видел у него это пятно на бале-маскараде… когда он снял перчатку, разумеется. ― Он откашливается, но тут же его голос набирает новых оборотов. ― Так она… она же на него похожа! Это вылитый герцог!

Что-то смутно подсказывает, что в сюжете такого не было. Может, потому, что Фэй спустилась на завтрак в своих длиннющих перчатках?

Вообще странно ― носить перчатки дома. Может, она так стыдилась своего родимого пятна, что не хотела показывать даже родным?

Отец, побледнев, откидывается на спинку стула и хватается за сердце.

― Ты… ты мне все-таки изменила… ― с придыханием произносит он. ― Я так и знал!

Маменька вскакивает, чуть не опрокинув стоящую рядом вазочку с вареньем.

― Как тебе не стыдно! ― восклицает она, и ее щеки становятся пунцовыми. ― Наговаривать на любимую жену!

― Фэй ― не моя дочь! ― заявляет тот, вытирая лысину платочком. ― Теперь понятно, почему она такая… странная.

Незаметно усмехаюсь. Обсуждают меня, точнее ― бедную героиню, как будто ее здесь нет. Будто она мебель на витых ножках или вон тот искусственный цветок в вазоне.