Стейси, приготовившись ко сну, отодвинула шторы и выглянула наружу. Стемнеет не раньше, чем через полчаса, и она не спешила ложиться. Она посмотрела на пристройку и окружавшие её тёмные деревья. Окон там не было. Электрическое освещение и отличная система кондиционирования избавляли от необходимости естественного света и воздуха. Уже три года назад Стейси, чью душу ещё ничто не омрачало, находила в этом нечто ужасное. Льюис Брэйдинг в то время не жил там. А теперь живёт или, как минимум, проводит ночи — он и лишённый чувства юмора секретарь, оттоптавший ей ноги. Ну и вечеринка!

Она продолжала думать о Льюисе Брэйдинге, потому что не хотела думать о Чарльзе. Между ними возникла неприязнь с первого взгляда, и Стейси задавалась вопросом, почему. Большинству людей она нравилась. Чарльз любил её. Или нет? Действительно ли она что-то для него значила, или была просто очередным развлечением в ряду других? Во всяком случае, ни на какой другой он не женился… «Ради Бога — ты этим гордишься? Худшее, что только можно себе представить. Зачем снова начинать это разгребать, когда тебе и так всё ясно?» Вновь зазвучал голос Джека Констебля: «Он поступил намного лучше… Продал семейные бриллианты». Перед глазами мгновенно промелькнула ужасающая картина: Чарльз с бриллиантами в руке и жизнь, покидающая сердце. Сколько раз можно умереть?

Ужасно возвращаться в прошлое подобным образом. Она взяла книгу, которую купила для поезда, и начала быстро и тихо читать её вслух. Можно думать, когда читаешь про себя, но нельзя, если читаешь вслух. Одна из вещей, которую Стейси узнала три года назад. Долгое время в этом не возникало нужды, но сегодня вечером пришлось вспомнить. Стейси стояла, овеваемая лёгким ветром из открытого окна, и слушала, как монотонно звучит её голос, без смысла и значения. Да и не требовались ни смысл, ни значение. Просто попытка не думать.

Наконец с глубоким вздохом она отложила книгу. Ветер с моря посвежел, Стейси замёрзла в своей тонкой ночной рубашке. Её ноги оледенели, а сама она смертельно устала. Было слишком темно, чтобы читать дальше. Проход к пристройке был полностью освещён. Стейси легла, натянула одеяло до подбородка и почти сразу уснула.

Она не знала, сколько времени прошло, прежде чем она проснулась, и что её разбудило. Только что она спала глубоко, без сновидений, а в следующее мгновение, очнувшись в темноте, приподнялась на локте. На мгновение застыла, прислушиваясь, а затем встала и подошла к окну. Ветер был холодным, всё вокруг погружено во тьму. Но мраку не полагалось царить вокруг. Казалось бы, почему? На небе ни следа луны. Тёмное небо, тёмный холм, тёмные деревья. И тёмная пристройка, ибо в ней не было окон, чтобы пропускать свет. Но проход от пристройки к дому — ему полагалось быть освещённым. Так говорила Майра Констэнтайн: «Есть только один вход, и дверь там стальная, как в сейфе. Свет в коридоре горит всю ночь, так что вору придётся нелегко». Да и сама Стейси узнала всё это ещё три года назад. Меры предосторожности Льюиса Брэйдинга против ограбления были общеизвестны, и чем больше людей знало о них, тем лучше. Грабители, держитесь подальше!

Стейси нахмурилась. Проход был освещён, когда она возвращалась от окна к своей кровати. А сейчас — нет. И вдруг до неё донёсся еле слышный звук. Стейси подумала, что дверь закрывали тихо и осторожно, но замок щёлкнул. Она была уверена, что это — именно щелчок замка, и ничего другого, и донёсся этот звук от двери между проходом и домом. Кто-то закрывал дверь, но ручка соскользнула, и замок щёлкнул — прямо под её окном. Вскоре в проходе зажёгся свет, продемонстрировав, что там никого нет — от начала до конца.

Теперь Стейси не была уверена. Не совсем уверена. Ей показалось, что, когда зажёгся свет, стальная дверь, ведущая в пристройку, сдвинулась. Стейси думала, что эта дверь закрыта. Но не могла быть в этом уверена.

На следующий день сеанс прошёл просто замечательно, утренний свет оказался не так уж плох, а Майра Констэнтайн была в совершенно потрясающей форме. Автобиография, начинавшаяся с девяти человек и подвала в трущобах, продолжала сверкать всеми возможными красками. Иногда Стейси слушала, иногда слова проходили мимо неё, пока она запоминала игру выражений, сменявшихся на тёмных уродливых чертах лица, а также резкую злобу, сатирический блеск, бьющее через край наслаждение, поочерёдно появлявшиеся в больших чёрных глазах. При каждом изменении Стейси хотела крикнуть: «Застынь!» и непрестанно металась между радостью и отчаянием: «Если бы только я могла оставить её именно такой!»

— Жаль, что девочки удались не в меня, не так ли? Когда я сказала об этом Тому Хаттону, он ответил: «Бедные маленькие дьяволята — зачем им такое?» «Хорошо, хорошо, Том, — согласилась я. — Красавицы легкомысленны — тебе ли не знать? Но я проживу жизнь в своё удовольствие». Он допился до смерти, знаете ли… О, нет, он не был их отцом. Я вышла замуж, когда мне было семнадцать. Констэнтайн — моё собственное имя. Клерк в конторе, Сид его звали. Хорошо воспитанный молодой парень, нищий и хлипкий. Взял да простудился, умер, а мне ещё и двадцати не было, и оставил меня с двумя детьми на руках. Хет похожа на него как две капли воды.

Её лицо избороздили тяжёлые трагические линии. Стейси сидела, ожидая, и через мгновение всё изменилось. Морщины разгладились от смеха, глаза непозволительно засияли.

— Больше я замуж не выходила, а если бы кто-то хотел чего-либо другого, я бы рассмеялась ему в лицо и сказала бы: «Я порядочная вдова, и буду признательна, если вы вобьёте это себе в башку». — Она склонила голову и хихикнула. — Это, конечно, никого не останавливало. Знаете, кто просил меня отправиться с ним в путешествие в Париж, когда мне было уже за пятьдесят? Ну, лучше я не буду его называть. Но возле меня всегда увивались мужчины, и это факт.

Стейси подняла руку.

— Если бы вы могли сохранить это выражение, миссис Констэнтайн…

Выражение исчезло ещё до того, как она заговорила. Большой рот широко раскрылся от смеха.

— Ну, я не могу, моя дорогая. Но если бы вы только видели своё лицо! Вы думали, что я имела в виду вашего Чарльза?

Стейси тоже рассмеялась, с трудом скрывая гнев.

— Он совершенно свободен, если вы рассчитываете заарканить его.

— Нет, спасибо, моя дорогая. А что касается свободы — что вы хотите этим сказать? Он по-прежнему влюблён — чуть ли не стойку делает, когда глядит на вас.

Стейси придала голосу немного отстранённости.

— Чарльз смотрит так на всех подряд. Это ничего не значит. Он и сам скажет вам то же самое.

— Думайте, что хотите, — ответила Майра Констэнтайн. — Можете не верить мне, если не желаете, но я никогда не ошибаюсь в подобных вещах. Я помню, когда Генри Минстрелл начал болтаться вокруг, я объяснила Милли, что он собирается сделать ей предложение, а она заявила, что ему это и в голову не придёт. «Ну, ведь кто-то должен подумать об этом, — сказала я. — Он заморозит тебя и накрахмалит, чтобы ты подошла его семье. Это не то, что я называю весёлой жизнью, однако решать тебе. Но соберись с мыслями и подумай, действительно ли это то, что ты хочешь». Так она и сделала. — Она резко дёрнула головой. — Господи, я бы сдохла от этого уже через неделю! Но она дочь Сида, а не моя — и её такая жизнь абсолютно устраивает. Единственная её проблема — ни одного мальчика, всего лишь пара девочек в закрытой школе. — Она убрала с лица и из голоса всякое выражение. — «Да, бабушка, нет, бабушка». — Она резко хлопнула в ладоши и передёрнула плечами. — Никакой живости, одни приятные милые манеры — ну чисто бедный Сид при жизни, только покрытый толстым слоем лакировки семейки Минстрелл! Я уже сбилась со счёта, сколько раз повторяла — что толку об этом размышлять, если ты счастлив?

Сеанс, безусловно, удался. Но какое из всех этих мимолётных выражений, внезапных и резких перемен лица Стейси могла бы заманить в слоновую кость? Она сделала дюжину набросков на бумаге, посмотрела на них в отчаянии и набросала ещё дюжину. Майра осталась очень довольна ими.