Он подарил ей очаровательную улыбку.

— Могу столкнуть тебя с утёса — это был бы выход.

Её голос смягчился, её глаза не отрывались от его лица.

— Есть и другие пути…

Чарльз проклял всех рыжеволосых женщин с зелёными глазами. «Les yeux verts vont à l'enfer.»[53] Он небрежно бросил:

— Ни один не приходит в голову. — Затем, полностью изменив тон: — Послушай, Мэйда, это твоё представление, и я не хочу вмешиваться. Льюис может жениться, на ком пожелает, и может оставить как свои деньги, так и эту проклятую Коллекцию кому угодно. Если ты его любишь, возвращайся и выходи за него замуж. Ты будешь шикарно выглядеть в изумрудах. Но если ты не испытываешь к нему привязанности, советую тебе серьёзно подумать. Я знаю Льюиса много лет, и ты не изменишь его. Когда пройдёт ослепление медового месяца, ты займёшь второе место после Коллекции. Это то, на чём он действительно женат, а любая женщина — просто временное развлечение. Он и раньше увлекался, но всегда возвращался к тому, во что действительно влюблён. Уверяю тебя — я не верю, что он способен любить что бы то ни было ещё. Он останется жить в этом мавзолее со своими мерзкими безделушками, а ты станешь заурядной служительницей. У него есть Джеймс Моберли, бедняга. Но Джеймс не может носить драгоценности, а ты можешь. Один помощник — чтобы ухаживать за изделиями, другая — чтобы демонстрировать их. Припоминаю, что в Древнем Риме женщины-пленницы во время триумфа[54] были просто усыпаны драгоценностями. Вот это и будет твоим местом в схеме имущества Льюиса.

Мэйда не сводила с Чарльза глаз. На редкость красивых глаз, больших и полных света — ни серых, ни коричневых, ни даже зелёных. Цвет играл и менялся, как в озерце на зелёной лужайке.

— Чарльз, — прошептала она.

Он отвёл глаза. По вискам бежали капли пота.

— Ну, — сказал он, — ты предупреждена.

Они стояли. Солнце уже спустилось очень низко. С моря дул лёгкий прохладный ветерок. Это было приятно. Чарльз снова двинулся вперёд, Мэйда шла рядом с ним.

Вскоре она выпалила голосом обозлившегося ребёнка:

— Что толку предупреждать меня? Я должна что-то получить. Ты не предлагаешь мне ничего иного.

— Я всего лишь наблюдатель. А он видит бо́льшую часть игры, знаешь ли.

— Но сам не играет? — В ласковом голосе прозвучало приглашение.

— О, нет, он не играет, — ответил Чарльз. — Видишь ли, у него своя собственная игра. Не стоит их смешивать.

Она разразилась странным сердитым смехом:

— Тогда я стану тебе двоюродной сестрой, дорогой!

Стейси поднялась в свою комнату и заперла дверь. И решительность тут же её покинула. Шло время. Затем Стейси подошла к окну и уселась там. Окно выходило на пристройку и на холм, в который она была встроена. Свежий воздух почти не входил в комнату. Стейси хотелось бы почувствовать ветерок, но ничего не выходило.

Внезапно она поняла, что замёрзла. Ей хотелось чувствовать ветерок, но она замёрзла. Стейси схватила пальто и накинула его на себя, но не сумела избавиться от ледяной дрожи. Она разорвала свой брак из-за ожерелья Дамарис Форрест. Потому что Чарльз украл его. И она не могла оставаться женой вора. Но теперь оно снова находилось в руках Льюиса Брэйдинга. Чарльз, должно быть, вернул его. Возможно, Льюис даже не узнал о краже. Но это не имело никакого значения. Значение имело то, что сама она знала о Чарльзе. И Чарльз был вором. С мучительным, медленно нараставшим напряжением она вспомнила слова Лилиэс: «Он всегда поступал так, и никто ничего не замечал. Мы справились — мы возвращали вещи обратно. Это разбило сердце его матери — и моё тоже. Вот почему я не выйду за него замуж. Он вообще не должен был жениться. Я надеялась, что ты никогда не узнаешь». Ей пришлось напрячься, чтобы уловить слова, произнесённые низким, прерывающимся голосом. Ей пришлось напрячься — там, в полутьме, три года назад, когда Лилиэс отвернулась от неё и сказала: «Он всегда поступал так».

Оглядываться назад на молодую, бездумную Стейси — всё равно, что смотреть на кого-то другого. Нельзя жить с вором. Чарльз был вором — она не могла жить с Чарльзом. Она не могла видеть его… сказать ему… говорить с ним о чём бы то ни было. Даже мысль об этом заставляла её стыдиться. Она должна уйти — и немедленно. Единственное, что хотело остаться — её тело. Однако вы можете заставить своё тело делать то, что считаете нужным. Например, заставить свою руку взять лист бумаги и написать на нём: «Я совершила ужасную ошибку. Мне не следовало выходить за тебя замуж. Я не могу об этом говорить. Не пытайся заставить меня вернуться. Я не могу».

Но Чарльз не прекращал попыток. Сначала сердито: «Что это за ерунда?» и тому подобное. Потом: «Послушай, давай встретимся и поговорим об этом». И наконец: «Очень хорошо, как тебе угодно. Я больше не буду докучать тебе вопросами. Развод состоится через три года[55]».

Она скрылась и не ответила ни на одно из писем — на самом деле не ответила на них. Всё, что ей удавалось — снова написать одни и те же первые слова: «Я больше никогда не вернусь». Она отлично осознавала, что не сможет устоять, если окажется лицом к лицу с Чарльзом. Стоило бы ему посмотреть на неё, стоило бы прикоснуться к ней, она бы уступила — и навсегда преисполнилась презрения и к нему, и к себе. Нельзя жить с вором.

Она сидела и вглядывалась в себя, в Чарльза, в Лилиэс… В каждом было нечто вроде стержня, того, что нельзя изменить. У каждого — своё глубинное «я». Ты понимаешь, что это такое, когда живёшь с человеком. Предположим, ты видишь этот стержень, и вдруг понимаешь, что он — не из камня, а из песка. Как у Чарльза… Лилиэс? Неизвестно… Возможно, её «я» — её чувство к Чарльзу, потому что она всегда знала, что он вор, но продолжала любить его. Но Стейси не могла поступить так. Внезапно она почувствовала себя подлой и ничтожной.

Какой смысл думать об этом? Если теперь всё кончено. Она и минуты не задержалась бы здесь, если бы всё не было кончено. Перестань думать, перестань анализировать. Всё прошло, всё миновало, всё умерло. Лицо Чарльза возникло перед ней так явственно, что она чуть не вскрикнула. Его глаза улыбались…

Она ещё долго сидела неподвижно. Когда в комнате стемнело, мысли Стейси спутались, появляясь и исчезая, а затем исчезли почти полностью и погрузили её в сон. Она не знала, что случилось, и как долго оставалась в забытьи, но проснулась, обуреваемая диким страхом. Какое-то мгновение она не понимала, где находится. В комнате царил мрак, Стейси дрожала от холода, несмотря на пальто. Она уснула у окна, и ей приснился страшный сон, но она не могла его вспомнить. При пробуждении вернулся страх, но не память.

Встав со стула, она подошла к окну, и в тот же момент в стеклянном проходе внизу зажёгся свет. Стейси застыла, уставившись на проход. Света не было, когда она проснулась. Везде царил мрак. Если бы свет был включён, она бы увидела его отражение здесь, в своей комнате. Она вернулась к стулу, на котором раньше сидела. Свет из прохода следовал за ней. Он отбрасывал рисунок окна на пол, касался её груди, её рук, её ног. Этого не было, когда она проснулась.

Подумав о том, что кто-то идёт из пристройки в дом, Стейси подошла к двери. Мысль была безрассудной, но всецело овладела разумом. Стейси открыла дверь и увидела тёмный коридор, ведущий к слабо освещённой площадке. Не переставая думать, она направилась к свету. Если кто-то идёт из пристройки, ему придётся пройти по коридору первого этажа как раз перед её глазами. Он должен выйти в холл — если только не повернёт в бильярдную или в кабинет Льюиса Брэйдинга.

Она оказалась на лестничной площадке, прежде чем подумала о кабинете, и вдруг почувствовала, что дурачит себя. Из пристройки могут появиться только Льюис или Джеймс Моберли. У любого из них могла быть причина находиться в кабинете. Стейси, нахмурившись и опираясь на перила, ограждавшие лестничную площадку, смотрела вниз в холл. Там тоже горел свет. Лестница поднималась вверх, делая лёгкий поворот. Если у Джеймса Моберли или Льюиса Брэйдинга были дела в доме, почему свет в стеклянном проходе вначале выключили, а затем снова включили? Напрашивался только один ответ, потому что существовала единственная причина выключения света: человек, воспользовавшийся проходом, не хотел, чтоб его заметили. Но только Льюис или Джеймс могли выключить свет и включить его снова.