Стейси испытала одновременно удивление, злость и облегчение. Она начала было: «О, но тогда, конечно…», но леди Минстрелл прервала её:

— Нет, нет, в нашем договоре не будет никаких изменений. Моя мама, как и всегда, отправилась в Уорн-Хаус.

Стейси сжала в кулак руку, лежавшую на коленях. Дом Льюиса Брэйдинга! И ей придётся приехать и остаться там — предположительно, как гостье — и писать портрет миссис Констэнтайн! В мыслях промелькнули его лицо, худое и серое, с неприязненным выражением глаз, и одна из его знаменитых драгоценностей, которые он демонстрировал Стейси — сапфировое кольцо, принадлежавшее Марии-Антуанетте[10].

Теодосия Дейл, слегка наклонившись вперёд, сухо заметила:

— Уорн-Хаус превратили в загородный клуб.

Стейси подумала: «Она знает меня. Она бы этого не сказала, если бы не знала меня».

Леди Минстрелл продолжила:

— Он принадлежал мистеру Брэйдингу, нашему другу. Но, конечно, был слишком велик для него, поэтому хозяин очень мудро решил продать дом. Он оставил за собой пристройку, которую соорудил, чтобы разместить свою Коллекцию, и живёт в этом флигеле, а столуется в клубе. Это избавляет его от множества забот. Конечно, пристройка достаточно неприступна: стальные двери, стальные ставни — всё в таком роде. Потому что его Коллекция чрезвычайно ценна — ювелирные изделия, представляющие исторический интерес. Это одна из причин, которая тянет маму к Уорну. Ей нравятся красивые камни, а некоторые из тех, что принадлежат мистеру Брэйдингу, исключительно хороши. Пристройка действительно похожа на сейф, но я не думаю, что целесообразно иметь в своём распоряжении столько ценных вещей.

Мисс Дейл издала короткий смешок.

— Не думаешь! Искать неприятностей на собственную голову — вот как я это называю. В один прекрасный день Льюиса прикончат, и к чему ему тогда весь этот хлам?

— Досси! — Леди Минстрелл явно была потрясена до глубины души. Мисс Дейл покачала головой.

— Намного лучше собирать почтовые марки. Что-то ненормальное в том, что человек сходит с ума от драгоценных камней.

Стейси вновь обрела голос.

— Боюсь, я не смогу написать миниатюру миссис Констэнтайн в отеле — это попросту невозможно.

В глазах мисс Дейл мелькнула сардоническая усмешка. Леди Минстрелл взяла Стейси за руку:

— О, прошу вас, не говорите так — всё и без того слишком сложно! Но позвольте мне объяснить. Это не отель, это клуб, и у мамы имеются свои номера. Вы даже и не заметите, что находитесь не в частном доме.

Теодосия наблюдала за ними. Девушка хотела бы пойти на попятную, но Милли не позволила ей. Старая Майра устроила бы дочери порядочную головомойку, если бы та оказалась в Уорне без приручённого художника. Отказываясь фотографироваться в течение сорока лет, Майра внезапно изменила своё мнение и возжелала быть запечатлённой на картине. Оставь её без миниатюриста в последний момент — и неприятностей не оберёшься.

Она наблюдала, как Милли успокаивала, а девушка отступала. И вот они уже в Ледстоу, и шофёр Майры Констэнтайн на платформе прикасается к фуражке и произносит:

— Машина ждёт вас, миледи.

В машине Стейси сказала себе, что вела себя, будто загипнотизированный кролик. Но что она могла сделать? Невозможно продолжать отказываться без объяснения причин. Невозможно что-либо объяснить при наличии настороженных ушей Теодосии Дейл, толстой женщины и трёх детей, пожиравших шоколад. Она спешно заставила себя успокоиться. Гораздо лучше будет продолжать всё в том же духе. Приехать в Уорн-Хаус, спокойно поставить миссис Констэнтайн перед фактом и сесть на утренний поезд. Ничего страшного в том, чтобы провести ночь в доме Льюиса Брэйдинга. Даже не нужно спускаться к ужину. Неизмеримо лучше и достойнее, чем сцена на вокзале. Голос леди Минстрелл прорвался сквозь мысли Стейси:

— Мы учились в школе вместе с Досси. Её отец был директором. У неё есть маленький старый дом в деревне, и она знает всё обо всех. Я попросила её прийти сегодня вечером. Моя мама тоже любит знать обо всём, что творится вокруг.

Стейси не могла сообразить, как тут ответить.

Леди Минстрелл продолжала разливаться соловьём — школьные годы, доброе сердце Досси, острый язык Досси.

— Она действительно лучшая подруга в мире, но, конечно, всегда была до ужаса любопытной[11]. И никогда не носит ничего, кроме этих толстых пальто и юбок — что зимой, что летом. Я не знаю, как ей это удаётся в такой жаре. Ну вот, мы уже почти в Уорне — там, вниз по склону. Такая красивая деревня. На самом деле жаль, что Досси осталась на чаепитие в Ледстоу — мы могли бы подвезти её, но там есть довольно удобный автобус. Посмотрите — вот и Уорн-Хаус, на полпути вверх по склону на другой стороне среди деревьев. В такую жару путешествовать очень утомительно, согласны? Так что чай нам обеим не помешает.

Стейси чувствовала, что ей понадобится больше, чем чашка чая, чтобы переступить порог Уорн-Хауса. Льюис Брэйдинг был не просто кузеном — он постоянно находился в доме. Стейси и Чарльз летним вечером ехали из Солтингса к нему на ужин, лавируя между деревьями — точно так же, как эта машина сейчас — и, как только они увидели дом, Чарльз снял руку с руля и слегка прикоснулся к её щеке:

— Не унывай, дорогая, завтра будет то же самое. И вообще, в чём дело?

— Я ему не нравлюсь.

Вспыхнула улыбка — мимолётная, шаловливая, обаятельная.

— Он никого не любит — сильно. То, что раньше было его сердцем, полностью забито Коллекцией — и больше там ни для чего нет места.

— Как мрачно…

В ушах звучал смех Чарльза:

— Выше нос! Мир состоит из разных людей.

Сцена промелькнула у неё перед глазами в одно мгновение — они оба были полны теплом и счастьем и жалели Льюиса Брэйдинга, которому приходилось мёрзнуть. Она потрясла её до глубины души, потому что спустя два дня Стейси саму сковал мороз — жестокий мороз, убивающий живое сердце.

— Приехали, — облегчённо выдохнула леди Минстрелл. — Мы пойдём прямо к матери. Она жаждет увидеть вас.

Окна в гостиной миссис Констэнтайн глядели сквозь верхушки деревьев на море, невероятно синее и под абсолютно безоблачным небом. Сама миссис Констэнтайн удобно устроилась у окна в огромном кресле, уместив ноги на вышитой подставке. Красивые ноги, и их хозяйка гордилась «единственной очаровательной чертой, которой я когда-либо обладала, так что не удивляйтесь». Стейси увидела их прежде, чем всё остальное — очаровательные, элегантные ноги в очаровательных, элегантных туфлях. А затем — неуместно бесформенную фигуру и умное, уродливое лицо с уплощёнными чертами лица, большим подбородком, широким ртом и удивительно блестящими глазами.

И этот первый взгляд напомнил ей жабу — большое сгорбленное тело, прямая посадка головы, широкий рот и глаза, пусть и не выпуклые, как у жабы, но чем-то неуловимо похожие…

Внезапно Стейси поняла, что именно вспомнила. Слова пронеслись в её голове:

Глаза Майры Констэнтайн напоминали сказочную драгоценность, полную чёрного огня. Голос был почти так же глубок, как мужской:

— Ну, Милли? — А потом: — Добрый день, мисс Мэйнуоринг. — Она протянула руку, оказавшуюся квадратной и сильной. — Я не встаю, потому что не желаю разыгрывать спектакль. Подойдите, сядьте и посмотрите на меня. Я — старая уродливая чертовка, но, полагаю, вам надоело рисовать смазливые мордашки. Девушки слишком похожи друг на друга, особенно в наши дни — одежда, фигуры и цвет лица планируются, контролируются и производятся серийно. Хет, позвони, пусть несут чай! — Она махнула рукой. — Моя дочь Хестер. — Затем, с гримасой: — Мисс Констэнтайн.