Он позволил ей надеть ожерелье и защёлкнуть застёжку. Бриллианты в лёгком переплетённом узоре из роз, плоских и условно изображённых, и каждая с изумрудом в центре. Стейси смотрела на них и не могла отвести взгляд. Она слышала, как Льюис говорил:

— Впрочем, в этом ожерелье никого не убили. Он принадлежал моей прапра- и так далее бабушке Дамарис Форрест, служившей фрейлиной при дворе королевы Анны. Она была прекрасна, она была добродетельна, она дожила до глубокой старости и умерла, оплакиваемая многочисленной семьёй. Все женщины Форрестов отличались красотой и добропорядочностью.

Казалось, Льюис выучил свой текст наизусть. Он повторил слово в слово то, что говорил три года назад, когда принёс ожерелье, чтобы показать ей, и Чарльз застегнул его на её шее. Стейси не собиралась заниматься самообольщением, пытаясь увериться, что ожерелье выглядит на ней так же хорошо, как и на Мэйде Робинсон. Но она побежала к простому высокому зеркалу в конце комнаты и пришла в восторг, увидев своё отражение в белом платье с бриллиантами и изумрудами, радужно сверкавшими под светом. Её глаза сияли ярче, чем камни, а щёки рдели от счастья, и Чарльз выглядел так, словно любил её всем сердцем. Воспоминание вернулось, когда Мэйда вскочила и побежала, как тогда Стейси, к зеркалу, висевшему между двумя бархатными шторами. И затем его стёрла другая картина, та, которую она никогда не могла забыть — спустя два вечера, и Чарльз в пижаме стоял спиной к Стейси перед бюро в своей гардеробной. На потолке горела лишь одна лампа, и Чарльз стоял с этим ожерельем в руке. Полночь. Ни единого звука. Ночная рубашка Стейси спустилась с одного плеча, босые ноги, стоявшие на ковре, замёрзли. И Чарльз — с ожерельем Дамарис Форрест в руке.

Стейси вернулась в реальность с ощущением, что земля уходит у неё из-под ног. Потому что ожерелье было здесь. У Льюиса Брэйдинга. И сверкало, отражаясь вместе с Мэйдой в зеркале, стоявшем в конце комнаты.

Мэйда обернулась. Все услышали, как она глубоко вздохнула. Затем вернулась к своему месту, плавно переступая — прекрасное, полное жизни существо. Её глаза были зелёными, как изумруды. Она неохотно протянула руки к застёжке, подержала ожерелье в руках, лаская его взором, а затем импульсивным жестом бросила через стол Льюису Брэйдингу.

— О, заберите, заберите! И лучше бы вам поторопиться, иначе я не смогу заставить себя отказаться от него.

Он приветствовал её сумасбродство едва заметной улыбкой.

— Что ж, оно вам к лицу, — согласился он.

Стейси увидела, что их взгляды встретились. Она подумала: «Мэйде не придётся долго ждать, чтобы завладеть ожерельем».

Льюис вернулся к своему повествованию. Но Стейси не могла выбросить ожерелье Форрестов из своих мыслей. Она вернулась на три года назад и пыталась понять, что же тогда натворила.

Странно было вновь выходить на свет. Они пробыли в пристройке всего час, и на море ещё светило солнце. Чарльз обнаружил, что провожает Мэйду домой. Совершенно неожиданно для себя. Он, конечно, не планировал этого, но случилось именно так. Джек Констебль ненавязчиво составил компанию Лилиэс, а Чарльзу пришлось маневрировать, чтобы уговорить их взять его машину. Всё было проделано очень изящно:

— Чарльз, дорогой, если я лишусь свежего воздуха, то упаду в обморок. И, честное слово, если кто-то не проводит меня домой и не отвлечёт разговором, я вернусь к этим изумрудам, как мотылёк, летящий на пламя свечи, и меня найдут изломанной и изувеченной возле этой ужасающей стальной двери. Представляете, какой удар для бедного Льюиса? И, конечно, нет никакой необходимости ради меня разбивать компанию. Лилиэс, Джек… все остальные… просто это свыше моих сил. Всё было слишком чудесно. Я чувствую себя царицей Савской[52] — совершенно сошла с ума при виде стольких невероятных драгоценностей. — Она метнулась обратно к Льюису, стоявшему на пороге пристройки, руки её вытянулись, голос стал низким и хриплым. Отрывки того, что она говорила, доносились до Стейси: — Вы ведь понимаете, что я чувствую, правда? — Неясное бормотание, а затем: — Действительно прекрасная возможность. Я разберусь со всем этим. Оставайтесь здесь и убирайте на места свои райские изделия. — И снова бормотание; затем она стремительно рванулась обратно, схватила Чарльза за руку и воскликнула:

— Давайте взлетим в небеса! Это так здорово!

Они ушли вместе.

Льюис отступил назад и закрыл дверь. Стейси отправилась в свою комнату.

Тропинка к Солтингсу пролегает так же, как Стейси видела во сне, но только без высокой стены, отгораживающей её от окружающего мира. Она извивается и поворачивает вдоль обрыва, круто спускаясь к пляжу, порой чуть ли не отвесно, вызывая головокружение. Во время прилива пространство внизу заполнено водой, во время отлива — камнями, но всё равно остаётся берег, который редко поднимается над морем более чем на дюжину футов. Там и сям берег выдаётся в бухту, и в этих местах можно посидеть. Приятная прогулка для летнего вечера.

Чарльза интриговало, с какой целью его отделили от других и увели подальше. Не для того, чтобы заставить Льюиса ревновать, так как Мэйда изо всех сил старалась успокоить его. Он решил, что предоставит ей возможность вести игру по-своему.

Он принялся рассказывать ей какую-то историю, но Мэйда перебила его и сказала:

— Чарльз, я хочу поговорить с тобой.

Драма? Ну что ж, партию разыгрывать ей. Он бы предпочёл… Но у Чарльза не оказалось времени, чтобы додумать до конца, потому что она без обиняков заявила:

— Льюис попросил меня выйти за него замуж.

Он серьёзно кивнул.

— Кого из вас поздравить?

— Я пока отказала. Пока.

— Тогда, очевидно, я поздравлю его.

Она вспыхнула.

— Как можно быть такой свиньёй? Но ты не заставишь меня выйти из себя!

— Замечательное решение. Позволь мне помочь — я поздравлю вас обоих.

— По поводу?

Его кривые брови поднялись.

— По поводу ваших сомнений, взаимного отвращения и тому подобного.

— Чарльз, ты просто скотина!

— Потому что предположил, что вы, вероятно, сделаете друг друга чертовски несчастными?

— С какой стати?

В его взгляде читался намёк на насмешку.

— Ты не сможешь питаться изумрудами — или сможешь?

— До этого ещё далеко, — ответила Мэйда Робинсон.

— В таком случае это твои похороны.

Слово прозвучала ударом колокола; Мэйда торопливо возразила:

— Он составил завещание в мою пользу.

Чарльз позволил себе улыбнуться.

— Вот теперь я действительно поздравляю тебя.

Она ярко покраснела.

— Я не планировала это — всё случилось из-за мгновенного побуждения. Я сама собиралась составить завещание — у меня был бланк. Я спросила, не будет ли он свидетелем, но когда он обнаружил, что я что-то оставляю ему…

— На редкость художественный штрих!

Она встретила сарказм с бравадой.

— Да, верно, разве не так? Ну вот, а он сказал, что не может, поскольку является заинтересованной стороной, и… и… ну, в конце концов попросил меня выйти за него замуж. И он взял бланк, и заполнил его, оставив всё мне, и сказал, что найдёт свидетелей удостоверить его подпись — где-то за пределами клуба, чтобы обойтись без лишних разговоров.

Чарльз посмотрел на неё с загадочным выражением.

— Но оно ещё не подписано. Странно, что ты не ковала железо, пока горячо.

Её глаза засветились триумфальным блеском.

— О, он всё подпишет. Он от меня без ума. Во всяком случае, пока это только жест. Настоящее завещание будет составлено на следующей неделе, когда он встретится со своими адвокатами — дарственные записи и всё такое прочее. А это — банальный жест на случай попадания под автобус или что-нибудь в этом роде. Для большей верности, понимаешь? — Она наклонила голову и посмотрела на него. — Ну?

— Что — ну?

— Тебе нечего сказать? Тебе всё равно? Ты ничего не собираешься предпринимать?