И в тот миг, когда Стейси осознала этот факт, она услышала звук снизу. Кто-то прошёл по проходу через стеклянную дверь. Она посмотрела сквозь перила и увидела, что в холле появилась Хестер Констэнтайн. Вначале Стейси не узнала её. Она была в ночной рубашке, в тапочках на босу ногу и с волосами, распущенными по плечам. А в руках держала великолепную вышитую шаль. Яркие птицы и невиданные цветы отражали свет, алая бахрома спускалась на пол.

Стейси не отрывала взгляда, не в силах поверить своим глазам. Шаль, конечно, принадлежала Майре. Но эта женщина с распущенными волосами и мечтательным лицом — неужели действительно Хестер? Она выглядела на десять лет моложе и чуть ли не на двадцать — лучше. И лениво улыбалась, распространяя вокруг себя ауру довольства.

Стейси бросилась в свою комнату и закрыла дверь.

Наступило утро, ясное и прекрасное — голубое небо, синее море и надвигающаяся жара. Ничто не предвещало, что этот день будет отличаться от любого другого дня — августовская пятница с хорошей погодой и тёплыми выходными. Клубу предстояло наполниться под завязку. Идеальное купание, теннис на твёрдых кортах — обычная рутина места для отдыха в разгар курортного сезона.

Лёжа в кровати, Стейси пребывала между сном и бодрствованием, с потоком праздных мыслей, появлявшихся и исчезавших, словно плывущие водоросли. Изумруды и рыжие волосы Мэйды. Измученный взгляд Лилиэс, подмеченный вчерашним вечером. Чарльз подходит к Мэйде и идёт с ней домой. Льюис, похожий на нечто серое, выползающее из-под камня; Льюис Брэйдинг, который нравится ей не больше, чем она — ему. Хестер Констэнтайн, закутавшаяся в блестящую шаль Майры…

Она с трудом поднялась, села, откинула волосы и принялась думать о миниатюре. Майра назначила сегодняшний сеанс на десять. Вчерашний, казалось, состоялся давным-давно. Стейси пришлось бороться с ощущением, что миниатюра не так важна, как считалось вчера. Желание писать вытеснено, отодвинуто на задний план, сброшено в болото всеми этими людьми и тем, что они думали и чувствовали. В течение трёх лет Стейси не допускала людей в свою жизнь. Полностью отгородилась от них, не заботясь о том, что они говорят или как поступают, и направила все свои мысли, интересы и энергию исключительно на работу. Но преграды рухнули, и всё вернулось. Люди снова обрели значение. А вот работа, казалось, больше значения не имела — Стейси испытывала к ней лишь холодное равнодушие.

Однако значение имело и всё, что произошло в Уорн-Хаусе в ту пятницу. Каждая мелочь, каждая деталь; точный момент, когда все приходили и уходили; что они сделали, сказали, носили; говорили ли они с кем-либо; написали ли они или получили письмо; звонили ли они по телефону — всё это имело значение, вплоть до малейшего оттенка любого слова, вплоть до малейших поворота головы и интонации. Но Стейси этого не знала. И, возможно, никто из остальных тоже ещё не знал, хотя и в этом можно усомниться.

Но нельзя усомниться в том, что Льюис Брэйдинг спустился к входным воротам и сел на автобус в девять тридцать, который идёт в Ледстоу, а через семь миль заезжает в Ледлингтон. В четверть одиннадцатого Брэйдинг вошёл в свой банк, попросил о встрече с управляющим, и в его присутствии и в присутствии клерка поставил свою подпись на бланке завещания, в результате которого Мэйда Робинсон стала его единственной наследницей. Он был очень дружелюбен и постоянно улыбался, посмеивался и сообщал, что в скором времени ожидает поздравлений.

— Но на данный момент это конфиденциально. Просто временная мера на случай каких-то непредвиденных обстоятельств. — Он снова засмеялся. — Я собираюсь навестить своих адвокатов. Музею по-прежнему предстоит получить часть моей Коллекции. Просто… ну, никто не знает, что случится в будущем.

Управляющий проявил ответное дружелюбие, и всё закончилось ко всеобщему удовольствию.

Льюис Брэйдинг вернулся домой следующим автобусом. В половине двенадцатого он находился в своём кабинете с Джеймсом Моберли. Часть их разговора подслушали. В пять минут первого он вышел из пристройки и сделал пару звонков. В час дня он зашёл в столовую на обед, а через полчаса вернулся в пристройку, на мгновение остановившись у стола, за которым в одиночестве обедал Джеймс Моберли: «Лучше возьмите выходной. Я не хочу вас видеть». Это слышали шесть человек, но никто не услышал ответа мистера Моберли. Возможно, он считал, что говорить не о чем. Заметили, что он выглядел уставшим и бледным и едва притронулся к обеду.

Около половины второго он вернулся в пристройку, через несколько минут после Льюиса Брэйдинга. Встретились ли они там и произошло ли между ними что-либо — неизвестно. Джеймс Моберли уверял, что они не виделись, а сам он ненадолго зашёл в пристройку, чтобы взять книгу, и тут же без промедления вернулся в клуб и отправился в кабинет, где и провёл остаток дня.

К тому времени, когда в Уорн-Хаусе заканчивалось время ланча, большая часть персонала была свободна, хотя в бюро[56] всё равно кто-то оставался, и можно было вызвать официанта. Жара разыгралась. Мисс Снагге, сидевшая за стойкой, с удовольствием бы поменялась местами с миссис Констэнтайн, которая, как все знали, укладывалась после обеда и спала, как ребёнок. По мнению её дочерей, это было чудесно — единственный шанс, который им выпадал. Леди Минстрелл ушла с книгой в сад и устроилась в старой беседке на холме — на своём любимом месте. Там открывался великолепный вид на море, и с воды дул прохладный ветерок. Белое платье с большими чёрными пятнами вышло из затенённого зала и радостно встретило яркий солнечный свет снаружи. Леди Минстрелл носила одежду высшего качества — выглядевшую скромно, но недоступную тем, кто не может заплатить изрядную сумму.

У Эдны Снагге был приятный и дружелюбный характер. Она не завидовала другим людям, но ей бы хотелось встретиться сегодня вечером со своим парнем как раз в таком платье. Ну разве что в тёмно-синих пятнах, потому что молодость даётся только раз, а чёрный цвет производит унылое впечатление, если тебе всего двадцать два, и ты не носишь траур.

Мистер и миссис Браун прошли через холл с полотенцами и купальными принадлежностями. Мисс Снагге и сама была бы не прочь окунуться — не сразу после ланча, а где-то около половины третьего. Миссис Браун помахала рукой и спросила: «Не хотите ли с нами?» — исключительно для того, чтобы привлечь внимание. Все знали, что за этими словами ничего не кроется, но миссис Браун вовсе не собирается язвить. Просто у неё такая манера — равно как и носить обтягивающее платье, слишком легкомысленное для её возраста. Даже на юной девушке такой розовый наряд был бы достаточно неуместен. Забавно, как люди не понимают, что нельзя злоупотреблять розовым. А вот тёмно-синий…

Её мысли прервались из-за появления миссис Робинсон и майора Констебля, того самого, который остановился в Солтингсе. Красные волосы, пылавшие на солнце — и нетронутая гладкая кремовая кожа. Мэйда вошла в зал, выглядев такой же прохладной и свежей, будто она только что гуляла в тенистом саду, а не вернулась с прогулки из Солтингса по тропинке, вьющейся по раскалённой скале. А вот майор Констебль был явно с жары — так он раскраснелся. Его глаза поражали синевой. Мисс Снагге восхищалась им. Рядом с таким приятно идти. Ни малейшего дуновения, но ему и в голову не придёт освежаться спиртным, как некоторым.

Мэйда Робинсон подошла к открытой передней двери бюро.

— Я иду в пристройку, чтобы увидеть мистера Брэйдинга. Будьте ангелом и позвоните ему на домашний телефон. Я не хочу стоять и жариться в этом стеклянном проходе, пока он соберётся открыть дверь. Мистера Моберли нет, не так ли?

— Я не видела, чтобы он уходил, — ответила Эдна Снагге.

— О, хорошо, тогда просто позвоните мистеру Брэйдингу. — Она повернулась к майору Констеблю. — Что ты будешь делать, Джек? Я не задержусь. Я не знаю, зачем Льюис хотел меня видеть.