— Он говорит, что она пришла в кабинет в десять минут четвёртого и оставалась там, пока я не подал сигнал тревоги.

Мисс Сильвер пристально посмотрела на него.

— А она?

— О, она говорит, что они вместе находились в кабинете. Свидетельства одинаковы.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Они друзья?

Он заколебался.

— У Хестер и друзей-то не отыщешь. Майра держит свою семью в ежовых рукавицах.

— Умная, блестящая мать — и угнетённая дочь. Заурядная ситуация с опасными возможностями.

Чарльз коротко рассмеялся.

— Ну, я не могу придумать причину, почему Хестер решила прикончить Льюиса, да и никто другой не сможет.

Мисс Сильвер бросила мимолётный взгляд на блокнот.

— Даже оставив в покое мисс Констэнтайн, и всё ещё предполагая, что все сказали правду — что весьма необычно в деле об убийстве — самым ярким свидетельством является то, что касается двери в пристройке. Я полагаю, что мистер Брэйдинг не имел привычки оставлять её открытой.

— Внутренняя дверь могла быть открыта, если он находился у себя. Внешняя дверь — никогда.

— Я так и поняла, когда он рассказывал мне две недели назад.

Чарльз кивнул.

— Существовало только два ключа. Один — у него, другой — у Джеймса. Если бы с Льюисом что-нибудь случилось, Джеймс попал бы в переплёт, поэтому Джеймсу доверили ключ. И никому другому. По моему мнению, Льюис ни за что не оставил бы эту дверь нараспашку.

— Однако она осталась открыта.

— Мэйдой, которая спешила искупаться.

Мисс Сильвер кашлянула.

— Открытая дверь — первое свидетельство, но не последнее. После того, как миссис Робинсон вышла, майор Констебль вернулся за её сумкой. Он говорит, что закрыл стальную дверь без четверти три, но мисс Грей через десять минут вновь обнаружила, что она открыта. Вы говорите, что нельзя полностью верить словам мисс Грей, утверждающей, что она закрыла её, уходя в десять минут четвёртого, а сами вы обнаружили дверь открытой в двадцать минут четвёртого. Поэтому известно, что дверь осталась открытой в течение пары минут — между уходом миссис Робинсон, покидающей пристройку, и появлением майора Констебля, который отправился за сумкой. В этот промежуток никто не проходил через зал, кроме самого майора Констебля, но кто-нибудь мог бы просто добраться до пристройки из бильярдной и спрятаться там — в комнате мистера Моберли, в ванной или в любой другой комнате. Гораздо более подходящим случаем для того, чтобы скрыться в помещении, стал бы один из более поздних периодов, когда мы знаем, что дверь была открыта. Мисс Грей обнаружила это незадолго до трёх, а вы — в три двадцать. Мы не знаем, кто её открыл, и поэтому не знаем, как долго она оставалась открытой. Майор Констебль может ошибаться, думая, что захлопнул дверь. Замок на защёлке, а он спешил. Возможно, дверь оставалась открытой целых десять минут до прихода мисс Грей, а затем ещё десять минут между её уходом и вашим собственным появлением. Нам это неизвестно. Всё, что мы знаем — за это время никто не проходил через зал, кроме мисс Констэнтайн.

Чарльз нахмурился.

— Возможно, кто-то был в бильярдной…

— Разве, майор Форрест? Когда мы только что прошли через дверь, я проверила, и комната была заперта.

Чарльз умолк. Его лицо ожесточилось. Веки опустились, пока почти не закрыли глаза. Внезапно он встал, сунул руки в карманы и отрезал:

— Что расставляет всё по своим местам.

Мисс Сильвер посмотрела на него, слегка склонив голову, и стала похожа на неприметную, но умную птицу, которая только что увидела червя.

— Вчера дверь была заперта?

Он ответил, не глядя на неё:

— В комнате идёт ремонт. Заминка с некоторыми материалами — зависание на выходных. Рабочие оставили там свои вещи.

— Тогда вчера там были закрыты и окна, и двери?

— Возможно.

— Этот факт тоже следует проверить.

Мисс Сильвер оторвала лист, на котором делала заметки, положила карандаш обратно в поднос, поправила блокнот и встала:

— Спасибо, майор Форрест.

Стейси села на автобус до угла Солтингса. От остановки до особняка было рукой подать, но солнце жгло дорогу, не оставляя ни единого пятнышка тени, и она радовалась зонтику, который ей всучила Майра Констэнтайн — большому, старомодному, серовато-коричневому, с яркой зелёной подкладкой.

Появились деревья, растущие близ Солтингса. Она подошла к воротам. Нечто вроде возвращения призрака. Истории о привидениях всегда излагались с неправильной точки зрения. Люди при виде призраков впадали в ужас — тело содрогалось, волосы вставали дыбом, сердце уходило в пятки. Но как насчёт бедных, блуждающих, бестелесных существ, возвращавшихся туда, где они любили и были любимыми, и встречавших ныне лишь страх и изумление? Стейси чувствовала себя привидением, подходя к большому дому и поднимаясь по лестнице.

Широко распахнутая входная дверь. Оголившийся, изменённый холл. Исчезли коврики с пола, коллекция оружия со стены у дымохода. По колодцу, образованному винтовой лестницей, поднимался лифт, установленный весьма разумно. Несколько старых портретов придавали обстановке дополнительную мрачность.

Стейси осмотрелась вокруг. Чарльз жил в одной из квартир на первом этаже. Она нашла его имя и торопливо вернулась, чтобы подняться по лестнице. Лифт был автоматическим, а Стейси не особо нравились автоматические лифты. Кроме того, она не спешила. В её распоряжении имелось три года, чтобы вернуться сюда. И сам дом должен был принадлежать ей — нет, Стейси Форрест. Но она больше не была Стейси Форрест. Она снова была Стейси Мэйнуоринг. И в результате испытывала нечто вроде головокружения: как будто время сжалось, и она находится в двух местах одновременно, а сегодняшний день — что-то странное, протекающее вне времени.

Стейси поднялась по лестнице и подошла к двери с именем Лилиэс Грей. Не успела она прикоснуться к звонку, как дверь открылась, и Лилиэс выпалила:

— А ты опоздала. Входи. Страшно жарко, да?

Стейси задавалась вопросом, что скажет она и что скажет Лилиэс, но всё шло довольно легко. Ей и не нужно было ничего говорить — если не считать нескольких вставленных слов, когда кто-то другой с трудом останавливается, чтобы перевести дух. Лилиэс хотела продемонстрировать квартиру, рассказать о ней, отметить, каким умным был Чарльз и каким умным оказался архитектор.

— Вот, посмотри, спальню моей матери разделили на спальню и гостиную. И достаточно большие. Меня не волнуют большие комнаты, а тебя? Раньше здесь была просто огромная комната, но, конечно, ты и сама помнишь. И из обоих этих окон открывается вид на море. А здесь гардеробную разделили на кухню и ванную комнату. Трудно узнать, так ведь?

Да, Стейси бы не узнала. В нынешней гостиной Лилиэс они с Чарльзом спали. А в разделённой гардеробной торчала кухонная раковина — там, где находился его стол. Именно там Стейси ночью увидела Чарльза с ожерельем Дамарис Форрест в руке. Она почувствовала невыносимое отвращение. Трагедия, в которую вмешивается кухонная раковина!

— Очень удобно, ведь правда? — спросила Лилиэс Грей.

Такого рода беседы продолжались всё время, пока Лилиэс готовила чай, предлагала сэндвичи с огурцом и изображала очаровательную хозяйку. Стейси могла сказать себе только одно: сама напросилась. Это была её собственная ошибка, ей совершенно не следовало приходить, но теперь, раз уж она оказалась здесь, у неё не оставалось другого выбора, кроме как стать увлечённой гостьей. Решив для себя этот вопрос, Стейси внезапно удивилась, почему Лилиэс пригласила её, и что скрывается за этим чуть ли не лихорадочным потоком болтовни. Слишком много нервной энергии. Явно излишней — точно так же, как излишнее усердие в косметике Лилиэс Грей. Синие глаза блестели, щёки рдели румянцем, губная помада подобрана исключительно удачно — но всего в избытке; и, несмотря на макияж, Лилиэс выглядела не моложе своего возраста.

Это было первым, что заставило Стейси задуматься. Вторым стало то, что спустя почти полчаса о Льюисе Брэйдинге так и не упомянули. В конце концов, когда она поставила чашку и быстро отозвалась: «Нет, спасибо» на быстрое: «Не хочешь ли ещё чаю?», то сама произнесла имя. Она не собиралась молча сидеть и позволить Лилиэс увильнуть, притворившись, что ничего не произошло. Она дождалась первой же паузы и сказала: