— Мерзкая старая чертовка, да? Оживите меня. Просто продолжайте, и увидите, что результат появится, и будет просто сокрушительным. А теперь идите и развлекайтесь до конца дня.

Стейси не успела принять этот совет — ей позвонили по телефону. Она была немного удивлена, потому что не представляла себе, кто бы мог выследить её здесь, если не Чарльз.

Это был не Чарльз. Голос в трубке предполагал наличие очков в роговой оправе и интеллектуального лба.

— Это мисс Мэйнуоринг?

Стейси мгновенно узнала собеседника. Вообще-то он был известен значительной части англоязычной публики, поскольку имел обыкновение делать заявления по радио, причём не по поводу самых важных случаев, а в отношении того, что можно было бы назвать мартышкиным трудом.

— Тони! Откуда ты знаешь, что я здесь?

Мистер Энтони Коулсфут вздохнул и сказал:

— Элементарно, мой дорогой Уотсон[29]. Ты сказала, что собираешься в Бёрдон. Расспросы помогли мне узнать номер. Номер сообщил, что ты в Уорн-Хаусе. Вот и всё.

— Где ты?

— Моя тётя живёт в Ледстоу. У меня три выходных, и я остановился у неё. Предлагаю тебе поужинать со мной сегодня вечером. Я полагаю, что в Ледлингтоне есть место, где едой точно не отравишься. — Он говорил мягко, растягивая слова и покашливая. — Прошу прощения, как выражаются на радио[30]. Я по-прежнему работаю, и вот почему я здесь. Как насчёт заехать в семь? Я раздобуду тачку.

Стейси заколебалась.

— Ну, это очень мило с твоей стороны, Тони. Послушай, днём я ухожу, и не знаю, когда вернусь, и мне ещё нужно переодеться. Я думаю, лучше заехать за мной в половину.

— Давай в четверть.

— Хорошо.

Не успела она отойти, как снова прозвенел звонок. Это мог быть и другой, однако, учитывая, что Тони по-прежнему может остаться на линии, она подняла трубку и услышала голос Лилиэс Грей:

— Могу я поговорить с мисс Мэйнуоринг?

Перед именем промелькнула незначительная пауза. С внутренним ощущением того, что приходится отступить, Стейси произнесла, как ей казалось, исключительно противным тоном:

— Я слушаю.

Послышалось невольное: «О!», а затем:

— Это Лилиэс Грей.

— Здравствуй, Лилиэс.

— О, здравствуй.

Голос Лилиэс переливался, будто флейта — верный признак того, что она нервничала. С каждой фразой он становился выше и слаще.

— Дорогая, я и словом не смогла с тобой обмолвиться вчера вечером. За ужином не вышло, а потом ты исчезла. Но я очень хочу увидеть тебя и показать, что мы сделали с Солтингсом.

«Мы» — крошечная колючая стрела, оцарапавшая до крови. Стейси выпустила ответную стрелу.

— Да, Чарльз говорил мне.

— Правда? Так хорошо, что мы можем остаться друзьями, и такое облегчение, верно? Это всё упрощает, тебе не кажется? Гораздо цивилизованнее. Вот почему я почувствовала, что могу просто позвонить, без всяких церемоний. Я хочу, чтобы ты увидела мою квартиру и всё, что мы здесь устроили, поэтому хотелось бы знать, не приедешь ли ты выпить чаю сегодня днём.

— Боюсь, что не смогу сегодня днём. Я ухожу.

— С Чарльзом? Конечно — как глупо с моей стороны! Тогда как насчёт субботы? Боюсь, его здесь не будет — какое-то утомительное дело или что-то в этом роде. Но если ты в состоянии смириться с моим единоличным присутствием…

Стейси скорчила телефону сердитую детскую рожицу и ответила:

— Это было бы очень приятно.

— Тогда около половины пятого. Ты знаешь, где выйти из автобуса. Они ходят каждые двадцать минут, пока продолжается пора отпусков. — Она повесила трубку.

Стейси топнула ногой, посмотрела на свою трубку, словно это была замаскированная змея, и презрительно повесила её. Лилиэс может быть змеёй, а может и не быть. Тот факт, что она влюблена в Чарльза, не превращал её в змею. Но, приёмная сестра или не приёмная — она всегда была влюблена в Чарльза. У них обоих имелись квартиры в Солтингс. Но Лилиэс сказала «Мы». С какой стати, во имя всего святого, Стейси согласилась пойти туда на чай? Если в мире есть место, от которого ей следует держаться подальше, то это Солтингс. Если тебя подвесили на дыбу, ты не станешь распивать чай в камере пыток. Или станешь? Очевидным фактом было то, что у неё не хватило смелости сказать прямо: «Я никогда больше не хочу видеть ни эту квартиру, ни тебя — ни тебя». Потому что Лилиэс смотрела на неё, пока её пытали. Мягко? Сочувственно? С сожалением? В каждом из этих слов прятался вопрос, и на этот вопрос Стейси так и не смогла найти ответ. Но теперь это не имело значения. Значение имело то, что Лилиэс была там — и видела Стейси, висевшую на дыбе.

И всё же — и всё же — завтра она поедет в Солтингс. Лилиэс покажет ей, «что мы сделали» с местом, где следовало быть её с Чарльзом дому. Во имя глупости, почему?

Ответ пришёл из глубины разума:

«Потому что я — дура, и не могу держаться от всего этого подальше».

В четверть второго Стейси села на автобус в Ледстоу. Она надела серо-синее платье из набивного полотна, а на голове у неё ничего не было, кроме массы действительно красивых каштановых волос. Каштановые волосы на самом деле могут быть исключительно красивыми. В кудряшках играли огоньки и блики. Фактически волосы являлись единственным неоспоримым достоинством Стейси. Как и все остальные, она знала, что у неё нет ни Особенностей, ни Цвета лица. Не в том смысле, в котором эти слова претендуют на красоту. Стейси обладала приятным цветом кожи и симпатичными серыми глазами. Иногда (когда она не смотрела в зеркало) в них появлялось очаровательное выражение — нечто молодое, чувствительное, осознанное и довольно милое. Об остальном — лбе, носе, щеках и подбородке — и говорить нечего. Всего лишь лоб, нос, две щеки и подбородок. Рот был красным и не слишком маленьким. Когда она улыбалась, то демонстрировала аккуратные белые зубки. Нет, у Стейси имелась причина быть благодарной за свои волосы.

Она пришла к этому выводу после того, как необычно долго изучала собственное отражение в не очень льстившем ей клубном зеркале, и память об этом отражении отправилась вместе с ней в Ледстоу. Впечатление от изученного плавно перетекло в неопределённое ощущение собственной глупости из-за того, что она собиралась встретиться с Чарльзом, и холодное убеждение в том, что не могла остановить себя.

На первой остановке после города она почувствовала дрожь в коленях. Чарльз, должно быть, следовал за автобусом. Он подъехал к Стейси, прежде чем она успела пройти дюжину ярдов, открыл дверь своей машины и улыбнулся:

— Привет, дорогая!

Это была не старая подержанная машина, на которой они путешествовали во время медового месяца, а совершенно новый «армстронг». Чарльз «поступил намного лучше», как сказал Джек Констебль вчера вечером. Он глядел прямо на гребни волн. И вдруг Стейси оказалась в море, рядом с ним. Они вместе стояли на гребне волны, и всё вокруг было прекрасно — тёплое солнце, ветерок с моря — и они вдвоём уходили в синеву. Но ощущение это длилось недолго. Просто перерыв в жизненной занятости, отрыв от формы и сущности реальности, не восприимчивый ни к прошлому, ни к будущему, не более существенный, чем сон. Что бы ни было сделано или сказано, не имело значения, потому что не было сказано или сделано в действительности. Бремя ответственности ушло, а с ним — и бремя решения. Напряжение, охватившее Стейси, ослабло и исчезло.

Чарльз Форрест сказал:

— Мы можем оставить машину наверху и спуститься в бухту Уэйквелл. Людей там обычно не сыщешь. Купание опасно, а путь выглядит круче, чем на самом деле.

Дорожка оказалась достаточно крутой. Они сбили себе ноги, она поскользнулась, Чарльз её удержал, они вместе рассмеялись, а он ругал её:

— Ты не смотришь, куда идёшь.

— Я смотрю! — последовал возмущённый крик.

— Эти твои идиотские туфли…

— Но я не знала, что пойду на пляж. Ты же сказал — Ледлингтон.