— Так ужасно то, что случилось с Льюисом.

Лилиэс смертельно побледнела. Румяна ярко выступили на внезапно побелевшей коже. Она выдавила с содроганием:

— Не будем говорить об этом. Ты не знаешь, каково это: беседовать с полицией и давать показания!

Вопреки фразе: «Не будем говорить об этом» вся эта нервная энергия перетекла в новый канал. Лилиэс обхватила руками колени. Её светлые волосы сияли, как нимб.

— Я всегда говорила, что случится что-то ужасное. Все эти украшения были слишком ценными.

— Разве что-то украли? — в голосе Стейси прозвучало удивление.

— О, не знаю. Полиция ничего не говорит. Они просто продолжают задавать свои глупые вопросы. И я вообще появилась там на две минуты. Я просто вошла — ты же помнишь, что дверь была открыта. Я собиралась спросить Льюиса об инвестировании тех небольших средств, которые мне оставила мама. Это была выкупленная закладная, и я подумала, что Льюис может дать хороший совет. Но всё, что он сказал — поместить деньги в государственные ценные бумаги. Вполне в его стиле. Проявил свой мерзкий характер во всей красе, так что я сто раз пожалела, что пришла, поэтому не задержалась ни на секунду. — Её кулаки сжались. — Только потому, что он мёртв, бессмысленно притворяться, что он был каким-то другим. Я ушла в полном расстройстве.

Стейси задавалась вопросом, с какой стати Лилиэс взбрело в голову посоветоваться с Льюисом Брэйдингом. Он был не из тех, кто приветствовал подобные вещи, особенно от приёмных родственников, которых совсем не жаловал. Она не стала выражать свои сомнения вслух, но подошла довольно близко к этому, спросив:

— Почему ты не посоветовалась с Чарльзом?

Лилиэс отрывисто мотнула головой и быстро пробормотала:

— О, я не могла — не о деньгах.

Стейси почувствовала, как кровь приливает к лицу. Как будто она сделала неосторожный шаг, и земля ушла из-под ног, и сквозь треснувшую поверхность пробивается запах гари. Ей бы… ей бы хотелось никогда касаться этой земли. Её лицо горело.

Лилиэс наклонилась вперёд и произнесла низким, испуганным голосом:

— Я так напугана…

Ногти Стейси впились в ладони.

— Почему?

Лилиэс задрожала.

— Почему? — повторила Стейси. Она выпила две чашки чая, но губы были сухими и запёкшимися.

Большие голубые глаза уставились на неё из-под тёмных ресниц. Лилиэс выдавила:

— Чарльз…

— Почему? — Казалось, Стейси не в силах избавиться от этого слова.

В голубых глазах плескался страх. Он наполнял их, переливался через край. Раздался шёпот:

— Если это он…

Что-то прямо внутри Стейси громко заявило: «Чепуха!» — очень утешительная реакция. Она попробовала сказать это вслух. Голос прозвучал твёрдо и сильно — именно так, как следовало:

— Чепуха!

Лилиэс вздрогнула. И продолжила тем же дурацким жутким шёпотом:

— О, Стейси, я так напугана. Вот почему мне нужно было встретиться с тобой — но когда ты пришла, мне показалось, что я не смогу об этом говорить. Но я должна поговорить с кем-то. Иначе сойду с ума.

Стейси по-прежнему удивляли собственные чувства, продолжавшие заявлять: «Чепуха!» Она посмотрела на Лилиэс и почувствовала себя намного старше и опытнее, чем Стейси трёхлетней давности. Она подумала, причём совершенно бесстрастно: одного старомодного кувшина для спальни, наполненного холодной водой, с избытком хватит для светлых волос, ресниц, макияжа и всего остального — и это замечательная идея. Которая, возможно, заставит Лилиэс пресмыкаться. И Лилиэс больше не удастся сотворить то же самое со Стейси. Три года назад — да, но не сегодня. Больше никогда. Она выпрямилась и процедила самым безучастным тоном из всех возможных:

— Ты несёшь абсолютную дичь, Лилиэс. Думаю, тебе лучше остановиться.

Лилиэс закрыла глаза. Длинные тёмные ресницы намокли. Она измученно выдавила:

— Всего лишь с тобой… я должна поговорить с кем-то… не имеет значения, если это всего лишь с тобой…

Бесполезно мечтать о том, чтобы облить её водой из кувшина, если под рукой ни одного кувшина. Пришлось обойтись только голосом:

— Что всё это значит? Если тебе есть что сказать, так иди и скажи!

Ресницы взлетели вверх.

— О, Стейси… я не думала…

— А стоило бы. Незачем такое говорить — и никому не следует.

— Да я бы и не стала ни с кем другим. Это просто… Чарльз. Понимаешь, он для меня — всё, и всегда был таким. Неважно, что он сделал; но он — это всё.

— Лилиэс… — попыталась прервать Стейси.

— Я должна поговорить с кем-то — так не лучше ли с тобой? Потому что даже сейчас — даже сейчас — ты не хотела бы причинить ему вред.

— Нет, я бы не хотела причинить ему вред, — сдержанно согласилась Стейси.

— Тогда позволь мне поговорить с тобой. Я не спала прошлой ночью. И могла думать только об одном. Предположим, это был Чарльз, или его подозревают…

— Почему?

И вновь нервная вспышка:

— Неужели не понимаешь — ты же не дурочка?! Я ушла в десять минут четвёртого, и Льюис был жив. Он сидел за своим столом и был жив. Чарльз появился только через десять минут, и говорит, что обнаружил его мёртвым. Если Льюис не убивал себя, кто его убил? Чарльз говорит, что полиция не верит в самоубийство. Не понимаю, по каким причинам, но они не верят в это. Тогда кто его убил? И зачем? Ничего не украдено, не предпринято ни единой попытки проникнуть в комнату-сейф — и потом, кому придёт в голову устроить подобное в разгаре дня, когда люди постоянно ходят туда-сюда? Я ушла в десять минут, Чарльз пришёл в двадцать минут — просто не оставалось времени. И если его убили не из-за этой мерзкой Коллекции, то почему?

Стейси подняла руку, с любопытством ощущая, насколько та холодна.

— Вот что, Лилиэс, хватит! Выбери уже что-нибудь одно. Ты начала с того, будто всегда думала, что случится что-то ужасное — из-за Коллекции. Затем заявляешь, что никто ничего не украл, и кражу не стали бы устраивать в середине дня. И заканчиваешь фразой: «Если его убили не из-за этой мерзкой Коллекции, то почему?» Ты подходишь к делу с двух сторон и получаешь лобовое столкновение в середине. Тебе лучше принять какое-то определённое решение и в дальнейшем твёрдо придерживаться его.

Лилиэс всплеснула руками.

— Это совсем не так! Конечно, мы должны говорить именно так — то есть упомянуть о Коллекции. Нам всем следует сказать об этом и стоять на том, что кто-то прятался и вошёл в пристройку, пока дверь была открыта. Мэйда и Джек Констебль, вероятно, оставили её открытой — так должно быть. И нам следует сказать, что вор вошёл и спрятался, застрелил Льюиса, а затем снова спрятался, когда появился Чарльз. — Её глаза расширились и неподвижно уставились на Стейси. — О… ведь всё могло случиться именно так, правда ведь? Если мы будем стоять на своём…

— Тогда почему ты поступаешь иначе? Вначале — одно, затем ставишь всё с ног на голову и заявляешь, что никто не будет пытаться украсть Коллекцию в разгар дня. Почему ты это сказала?

Глаза Лилиэс наполнились слезами.

— Потому что это правда — и я только что говорила с тобой об этом. Мои первые слова — те, что мы должны сказать из-за Чарльза. Льюиса убили не из-за Коллекции.

— Ты знаешь, почему он был убит?

— Любой поймёт, если прекратит пустые размышления. Он собирался жениться на Мэйде. Он сделал завещание в её пользу — на одном из этих глупых бланков. Я видела его своими глазами, когда была там — он лежал на столе. Льюис увидел, что я смотрю на него, и проскрипел своим самым неприятным голосом: «Ты, кажется, заинтересовалась? Это моё новое завещание. Боюсь, Чарльзу оно не понравится».

— Он рассказал тебе, что собирается жениться на Мэйде, и что написано в завещании?

— Ну конечно — да ещё и с насмешкой! Вот почему я не осталась. Разве ты не видишь, что должно было случиться? Если он говорил с Чарльзом именно так — а он мог — и в ящике был револьвер…

— Ты знала, где он лежит?