— Мы с Роем ехали домой с одной части, — сказал он, не глядя на меня. — В сорок шестом. На одном поезде прошли через всю страну, до самого Спрингфилда. Он смешливый был, Рой. Языкастый. Все думал, как разбогатеть, не надрываясь. — Пикетт усмехнулся горько, одними губами. — Вот и додумался.

— Он работал на Диллардов, — сказал я.

Пикетт не вздрогнул, не стал отнекиваться. Только глянул на меня, потом мимо, на пустую гравийную улочку за моей спиной, на дорогу, словно проверяя, не стоит ли там кто.

— Возил он кое-что для них, — сказал он тише. — Грузы. Не спрашивал, что в кузове. За хорошие деньги. — Он понизил голос еще больше. — А летом, в пятьдесят восьмом, пришел ко мне, вот так же на крыльцо, и говорит, я завязываю, Харлан. Уйду от них. Скопил, мол, малость, открою свое дело, гараж, как у тебя. Устал бояться.

— Он так и сказал это вам?

— Так и сказал. Тут вот, на этом крыльце. — Пикетт постучал узловатым пальцем по косяку. — Я ему сказал, Рой, от них не уходят. Кто к ним пришел, тот у них и остался. А он смеется, да брось, Харлан, сейчас не те времена. — Старик покачал головой. — А в сентябре он пропал. Уехал с грузом и не вернулся. Жена его, Маргарет, по дворам ходила, спрашивала. Шериф бумагу написал, что уехал, мол, от долгов. — Он сплюнул в сторону, в снег. — От каких таких долгов, спрашивается? Он копил, а не занимал.

— Вы видели его после этого?

— Нет. — Пикетт посмотрел мне в глаза. — С того лета ни разу. Как сказал он мне про то что решил завязывать, так и сгинул через месяц-другой.

Я записал все услышанное в блокнот, стоя на крыльце. Карандаш скользил по застывшей бумаге.

Старик следил за карандашом, и чем дольше следил, тем явственней проступало в нем беспокойство, не за себя, как мне показалось сперва, а за кого-то другого.

— А кто у них тогда смотрел за порядком? — спросил я. — В пятьдесят восьмом. Кто решал такие дела?

Пикетт долго молчал. Глянул опять мимо меня на дорогу. Потом сказал, совсем тихо, так что я наклонился, чтобы услышать:

— Дейтон. Дейтон Диллард. Дядя нынешнего Эрла. — Он перевел дух. — Эрл-то теперь голова, а тогда молод был. А порядок держал Дейтон. Кого приветить, кого приструнить, а кого… — Он не договорил. — Это он такие вопросы решал. Жесткий человек. В Корее воевал, вернулся, будто застудил что внутри. Ничего живого в глазах.

— Где он сейчас?

— Жив вроде. Старый уже, за семьдесят. Ферма у него к востоку от Озарк-Сити, на отшибе, у самого леса. — Пикетт посмотрел на меня прямо и твердо. — Только вот что, агент. Я вам это сказал здесь, потому как Рой мне другом был и грех молчать, когда его, живого, в пещере замуровали. Но в суд я не пойду. Слышите? Ни в какой суд, ни под какой бумагой. Стар я. Один живу. Соседей у меня нет ближе чем за милю. — Он выпрямился, насколько мог. — Не было нашего разговора. Не пишите моего имени, куда не след.

— Я записываю для себя, — сказал я. — В суд вас никто силой не потащит.

— То-то и оно, что силой не надо. — Он усмехнулся горько. — Тут быстро могут сделать так, чтобы человек сам замолчал. — Он взялся за ручку двери. — Поезжайте, агент. К Дейтону если поедете, только при свете дня и не один. Хотя… — Он помолчал. — При свете дня на людях, он вам чаю нальет и в глаза будет смотреть честнее честного. Такие они днем все святые.

Он медленно притворил дверь и я услышал, как звякнула цепочка и щелкнул засов.

Я постоял еще на крыльце, дописывая последние строки, спрятал блокнот в нагрудный карман и пошел к машине. Кассия подняла голову с сиденья.

Из трубы над домом Пикетта по-прежнему вился дровяной дым, ровно поднимаясь в неподвижный морозный воздух. В окне за занавеской мне почудилось его лицо, он смотрел мне вслед, проверяя, уезжаю ли я.

Я сел в «Скаут», завел мотор и поехал назад в Спрингфилд, размышляя над тем, что услышал.

Ниточка тянулась к Дейтону Дилларду.

Полдня после возвращения от Пикетта я просидел над блокнотом, сводя нити воедино и понял, что показания старика в суд не понесешь, а слух про охотничье снаряжение Диллардов так и останется их версией, пока я не положу на стол то, что не зависит от человеческой памяти и страха.

Камень не запугаешь. Раствор не уговоришь молчать. Я снял трубку и позвонил Прайсу на кафедру геологии.

Он отозвался сразу, будто сидел у аппарата. Я объяснил, чего хочу, вернуться в пещеру, взять образцы раствора с краев старой замуровки.

Той самой, первой, за которой лежал Бэйнс, чтобы понять, когда ее клали и что там за состав. Прайс хмыкнул в трубку, сказал, что он только геолог и разбирается в камнях, а вот раствор это химия.

На кафедре химии у него есть знакомый, доктор Эверетт, который делает анализ цемента и заполнителя как по нотам. Мы договорились встретиться на следующее утро у входа в пещеру.

Назавтра мы спустились в западный ход вдвоем. Прайс шел впереди с карбидной горелкой на каске, я следом, с «Кел-Лайтом» и кейсом для образцов. Кассия дошла до развилки, села и осталась на месте, как в прошлый раз.

У вскрытой ниши я надел резиновые перчатки, достал стерильный нож и маленькие стеклянные баночки с притертыми крышками. Раствор брал с трех мест, у пола, посередине, по верху кладки, соскребая по щепоти с краев швов, где камень примыкал к замуровке, и ссыпая каждую пробу в отдельную баночку.

На крышках подписывал карандашом место и дату. Прайс светил и придерживал блок, чтобы я не задел соседние швы.

Раствор старой кладки крошился иначе, чем свежей, насквозь серый, схватившийся намертво за полтора десятка лет, с тонкой кальцитовой корочкой поверху. Эту корку я тоже снял отдельно, в свою баночку.

Отщипнул и кусочек заполнителя покрупнее. В сером теле раствора поблескивали красноватые зернышки, я отложил их отдельно.

Поднялись, заперли решетку и в тот же день я отвез баночки в университет, в кирпичный корпус химии за Дейли-холлом. Доктор Эверетт оказался моложе Прайса, лысоватый, в очках и прожженном кислотой халате, с бурыми пятнами реактивов на пальцах.

Он выслушал меня, повертел баночки на свет, сказал, что за час не управится. Нужно растворить пробы, осадить, прокалить, посмотреть заполнитель под микроскопом, и велел прийти после обеда.

Я пришел и присутствовал при анализе сам, от начала до конца, не потому, что понимал химию, а потому, что улику нельзя выпускать из поля зрения от изъятия до заключения. Иначе в суде ее законность поставят под сомнение вопросом о том, где она была в период времени между лабораторией и протоколом.

Эверетт работал у вытяжного шкафа, под стеклянным колпаком, среди колб, бунзеновских горелок и склянок с притертыми пробками. Растворял пробу в кислоте, отделял нерастворимый осадок, песок от связующего, взвешивал на аналитических весах под стеклом, сдувая пылинки. Песок промывал, сушил и рассыпал тонким слоем под бинокулярный микроскоп.

— Связующее это портландцемент, — сказал он, отрываясь от окуляров и записывая цифры в журнал. — И вот что любопытно. Соотношение примесей, гипса и помол характерные для этого состава. Но это не любой портландцемент. Это марка «Пионир». — Он снял очки и протер о халат. — Я ее знаю, мальчишкой на стройке мешал. Мололи ее на заводе в этом штате до шестьдесят второго года, потом завод закрыли, оборудование продали, а марку сняли. После шестьдесят второго «Пионира» в продаже не было. Кто клал раствор из этого цемента, делал это не позже шестьдесят второго года.

Это сходилось с анализом Прайса. Но мне надо было узнать другое.

Эверетт подвинул мне микроскоп.

— А теперь песок. Гляньте сами.

Я наклонился к окулярам. В поле зрения лежали обкатанные речные зернышки, серые и желтоватые, а среди них угловатые, полупрозрачные осколки густого красного цвета, как застывшая кровь.

— Красный кремень, — сказал Эверетт. — Речной песок, окатанный водой, брали с отмели. А этот кремень приметная штука. Не всякая река его дает. — Он постучал карандашом по столу. — Я по молодости с геологами хаживал. Такой красный кремень в здешних краях сыплется в реку Джеймс с одного-единственного обнажения, ниже Галены, на излучине в округе Стоун. Других выходов рядом нет. Песок с того переката ни с чем не спутаешь, он этим красным крапом и отличается.