Отсюда вся дорога лежала передо мной сверху, на ладони. Винтовку я устроил цевьем на стволе поваленного дерева, подложив под локоть свернутую куртку.

Хорошо что затвор еще недавно протер насухо, как учил Дорси, ни капли густой смазки, которая может застыть на морозе. Патроны грел за пазухой, обе коробки.

Первый патрон уже сидел в стволе. Издалека послышался отчаянный лай Кассии, доносился из-за бревенчатых стен. Пусть лает, зато там ее не достанет шальная пуля.

Машины вползли в горловину, как я и ждал, гуськом, сбавив ход до шага, переваливаясь на колдобинах. Три грузовика и легковая, темные на сером снегу, фары еще горели, шаря по деревьям.

Головной грузовик как раз протискивался в самую теснину, между склоном и обрывом, когда я поймал в прицел переднее колесо и нажал спуск.

Грохот выстрела прокатился по холмам. Пуля тридцатого калибра рванула покрышку, головной грузовик клюнул носом, вильнул и застрял поперек теснины, перегородив дорогу тем, кто шел следом.

В точности как я задумал: одна подбитая машина в горловине, и вся колонна встала, зажатая, ткнувшись друг другу в задние борта, не в силах ни объехать, ни попятиться назад.

Я передернул затвор, сухо и чисто, снова ударил по фарам. Одна фара лопнула, затем другая и третья.

Во горловине теснины разом стало темно и тесно от заглохшего железа. Из кабин и кузовов посыпались люди, кто куда, в кусты, за колеса, под откос, крича и матерясь в темноте.

Снизу открыли ответный огонь, но били наугад, вслепую, вверх по склону, не видя меня за корневой лепешкой. Пули уходили выше, свистели над головой и щелкали по дубам.

Я вжался за корень, переждал, потом сместился на несколько ярдов вдоль ствола и ударил снова с нового места, чтобы не выдать себя вспышкой с одной точки.

Поскольку теперь я был уверен, что это точно враги, решившие меня прикончить, шутки в сторону. Я перестал расстреливать колеса и фары, перевел огонь на людей. Расклад такой, или я или они.

Я бил по ним сверху, по тем, кто остался на свету, пока они не разбежались. Поймал одного у переднего борта, тот осел под колесо.

Еще одного, когда он метнулся к обочине, зацепил и ранил. Третьего снял на самом краю оврага, и он кувыркнулся вниз в кусты ежевики.

Горловину я держал, сколько мог. Пока они толкались внизу, зажатые в теснине под моим огнем, преимущество оставалось за мной.

Один стрелок сверху против стада, застрявшего в бутылочном горле. Я насчитал как минимум четверых, кого достал наверняка, и еще двоих только зацепил. Запас патронов быстро таял.

Но эти люди не первый год ходили по холмам. Они отнюдь не были глупыми.

Вскоре внизу прокатилась команда, короткая и злая, пальба там изменилась. Часть стрелков принялась садить по моей позиции кучно, прижимая меня к земле за корневой лепешкой, не давая поднять головы.

Другие под этим огнем полезли в стороны от дороги, вверх по склону в обход и через овраг по низу, чтобы обойти меня с флангов и отрезать от дома. Тени замелькали в кустах справа и слева, забирая широко и охватывая холм.

Оставаться дольше за поваленным дубом значило дать себя окружить и взять в кольцо на голом склоне. Я всадил последние два патрона из магазина по обходящим справа, придерживая их прыть, подхватил винтовку и куртку и, пригибаясь, короткими перебежками пошел вверх, к сторожке.

От дерева к дереву, от валуна к валуну, отступая на заранее подготовленный рубеж. Бревенчатые стены и узкие окна давали то, чего уже не давал открытый склон, укрытие и сектор обстрела на все стороны разом. Я в очередной раз похвалил себя за то, что не засиживался дома, а атаковал их со склона.

Свет в доме я погасил еще заранее. Керосиновую лампу задул совсем, печь притушил до черноты.

В сторожке стояла темень, глаза мои давно к ней привыкли, а подходящему со двора меня в этой темноте не разглядеть. Я захлопнул дверь, задвинул засов и залег у окна, выходящего на горловину и склон.

Винтовку положил цевьем на свернутый спальник и стал набивать магазин теплыми патронами из-за пазухи, прислушиваясь, как снизу, от брошенных машин, подбираются к дому темные фигуры. Уже не колонной, а россыпью, охватывая сторожку полукольцом.

Кассия скреблась в чулане и поскуливала, чуя чужих. Я задвинул щеколду плотнее и снова прильнул к окну.

Теперь бой шел уже за дом. Они не полезли в лоб.

Опытные люди так не делают. По шороху ветвей и редкому хрусту наста я понял, что пришельцы рассыпались в стороны от дороги.

Они растеклись по кустам и краю оврага, обходя сторожку широким полукольцом, чтобы взять ее в клещи и не идти всем скопом под мои выстрелы. Работали не кавалерийским наскоком, а по науке. Именно так в этих холмах учат смолоду, гоняя по чащам оленей и волков.

На некоторое время они затаились, прикидывая, где я могу быть. Первым не выдержал кто-то на левом фланге, у оврага.

Темная фигура шевельнулась за поленницей, перебежала к углу двора, пригибаясь. Я пока не стрелял.

Незачем палить по теням, надо стрелять наверняка, теней в темноте много, а патронов мало. Я ждал.

Ждать пришлось недолго. От сарая через открытый двор метнулись сразу двое, короткими перебежками, к крыльцу.

Тут же с гребня, из-за дубов, ударил первый выстрел, гулко, раскатисто по гребням холмов. Пуля вошла в бревно над окном, брызнув щепой.

За ним раздался другой выстрел и сразу третий. Пальба вспыхнула разом с трех сторон, дом наполнился треском впивающихся в дерево пуль, звоном выбитого стекла и свистом.

Я не поднял головы, пока хлестал этот первый шквал. Переждал, вжавшись в пол под окном, слушая, откуда бьют.

Пальба велась вслепую, для острастки, чтобы прижать меня к полу и дать своим людям подобраться ближе. По вспышкам с гребня я запомнил две точки, по звуку с фланга — третью.

Когда первый вал схлынул и наступила короткая пауза, когда стрелки меняли позицию или перезаряжали ружья, я приподнялся к окну.

Двое во дворе все еще перебегали к крыльцу. Они остались шагах в тридцати, темные фигуры на сером снегу.

Я поймал переднего в прицел, на такой дистанции и оптики не надо, повел ствол чуть на упреждение и нажал спуск. Приклад толкнул в плечо, грохот ударил по ушам.

Передний ткнулся лицом в снег и не поднялся. Второй метнулся вбок, к поленнице, я передернул затвор без задержки и выстрелил вдогон, но промазал. Пуля выбила щепу из поленьев.

Сразу после этого я откатился от окна.

Правильно сделал. По той точке, где мелькнула моя вспышка, тут же ударили с гребня разом два ствола. Пули вошли в раму и в стену там, где я только что лежал.

Меня вычисляли по вспышке выстрела в темноте, как и я их. Значит, нельзя бить дважды с одного места.

Я на четвереньках перебрался ко второму окну, у другой стены, выходящему на склон. Выждал время.

С гребня стреляли теперь чаще и злее, там поняли, что легкой добычи не выйдет. По вспышкам за дубами я отметил стрелка, дождался, пока он пальнет снова и выдаст себя огоньком.

Взял прицел чуть ниже и левее вспышки, туда, где в темноте лежит человек за винтовкой, и выстрелил. С гребня коротко вскрикнули, выстрелы оттуда прекратились.

Так и пошло дальше, рывками, перебежками. Я не задерживался у одного окна дольше одного-двух выстрелов, кочевал от стены к стене, стрелял по вспышкам и теням, экономя выстрелы и подсчитывая их в уме.

Перезаряжался в темноте на ощупь, доставая теплые патроны из-за пазухи, вжимая их в магазин большим пальцем. Дорси не соврал, сухой затвор на морозе ходил как часы, ни разу не заклинил.

Кассия билась в чулане, скулила, царапала когтями доски двери, чуяла кровь и порох, рвалась к хозяину. Я не мог ей помочь.

Нападающие во дворе и с флангов подобрались ближе. Кто-то залег за колодцем, другой за поленницей, еще у самого угла дома, в мертвой зоне, куда мне из окон не достать.

Пальба шла густая. В какую-то минуту, перебегая к дальнему окну, я привстал чуть выше положенного.