Левое плечо обожгло, будто по нему хлестнули раскаленным прутом. Меня развернуло и бросило на стену.

Пуля прошла по касательной, вспорола куртку и кожу вдоль плеча, не задев кости, но боль полоснула резкая и острая. По руке сразу потекло горячее и липкое, пропитывая рукав.

Я стиснул зубы и перехватил винтовку. Рука слушалась, значит, кость и сухожилия целы, стрелять можно. Я прижал плечо к стене, чтобы придавить рану и снова вскинулся к окну.

Тот, кто залег у колодца, как раз приподнялся для броска к крыльцу. Я увидел грузный силуэт, в распахнутой куртке, с ружьем наперевес.

Поймал его в прицел и выстрелил. Он сложился пополам и осел у сруба колодца, ружье упало в снег.

Он показался мне знакомым, неужели это Эрл Диллард? Но сейчас в темноте он был просто крупной тенью, поднявшейся не вовремя и попавшей под пулю.

Гибель здоровяка надломила их. По цепи с фланга прокатился чей-то крик, коротко и зло, потом послышались ругательства и проклятья.

Пальба сбилась, стала реже. Я услышал, как в кустах у оврага и на гребне зашевелились люди, отходя назад. Треск наста, шорох ветвей, чужие тени потянулись назад к дороге.

Они потеряли слишком многих за эту ночь у моей сторожки.

Через минуту внизу у горловины взревели моторы. Вспыхнули фары, уже не таясь.

Машины разворачивались там, как могли, сдавая назад и натыкаясь друг на друга в тесноте. Одна за другой они уходили вниз по грунтовке, к шоссе.

Рокот двигателей постепенно удалялся и стих. На холме снова повисла тишина, глухая, звенящая после пальбы. Только с гребня да со двора доносились стоны раненых.

Я сполз по стене на пол, придерживая плечо. Кровь текла непрерывно, рукав набух и потяжелел.

В доме воняло порохом, сквозь выбитые окна тянуло морозом. Кассия в чулане уже не билась, только скулила тихо и жалобно.

Сколько я так просидел, не знаю. Может, минуту, может, все десять.

Потом заставил себя подняться. Перезарядил винтовку последними патронами из-за пазухи, взял ее в здоровую руку и, держась за стену, осторожно вышел на крыльцо.

Надо поглядеть, кто там остался, не затаился ли кто добить меня. Двор под тонким светом ущербной луны лежал истоптанный, черный от пятен.

Повсюду неподвижные тела, у колодца, поленницы, перед крыльцом. Раненые замолчали и притаились.

Внизу, у горловины, снова блеснул свет фар.

Я вскинул винтовку, привалился к столбу крыльца и поймал приближающийся свет в прицел. Но эти фары приближались иначе, чем до этого.

Только одна машина. Она вползала в горловину не таясь и не гася огней. Наоборот, будто показывая, что едет открыто и прятаться ей незачем.

У самого двора машина остановилась. Мотор смолк. Хлопнула дверца.

— Не стреляйте! — крикнул из темноты знакомый голос, высокий и срывающийся. — Митчелл! Это я, Рурк! Дэнни Рурк, из «Ньюс-Лидер»! Не стреляйте, ради бога!

Я опустил винтовку.

Из-за раскрытой дверцы, подняв над головой обе руки, показался тот самый молодой газетчик из закусочной, в том же вельветовом пиджаке, без шапки, бледный до синевы. На шее у него, на широком ремне, висел фотоаппарат с длинным телеобъективом, сбоку болталась вторая камера, поменьше, с блоком вспышки.

— Господи, — выдохнул он, шагнув во двор и озираясь на тела, выбитые окна и дымящуюся сторожку. — Господи, живой. Вы живой.

— Ты как тут оказался? — Голос у меня был хриплый и чужой.

— Я вас с вечера пас, — быстро, взахлеб заговорил Рурк, подходя ближе и не сводя глаз с моего набухшего кровью рукава. — Ну, не вас, а их. Сидел вечером у заправки на шоссе, кофе пил. И вижу, обе машины Диллардов и следом харлоувские грузовики снимаются разом и катят в одну сторону, в холмы, в темноте. Я и смекнул, раз эти двое вместе да ночью, быть беде. Поехал следом. Далеко держался, ехал с погашенными фарами. — Он сглотнул. — А как пальба началась, я стал снимать. С горки, издали, на длинный объектив. Пленку взял на тысячу шестьсот, «Три-Икс», ее в темноте вытянуть можно, если проявить подольше…

Он осекся, наконец разглядев толком, почему я сижу, не двигаясь.

— Эге, да вы ранены. Стойте. Стойте, сядьте вот. — Он подхватил меня под здоровый бок, помог опуститься на ступеньку крыльца. — Дайте гляну.

— Царапина, — сказал я. — По касательной прошла.

— Хороша царапина. — Рурк уже сбросил камеры на снег, метнулся к машине и вернулся с плоской жестяной коробкой, армейского вида аптечкой, из тех, что возят в багажнике. — У меня брат санитаром во Вьетнаме отслужил, натаскал маленько. Куртку давайте, порежу.

Он вспорол мне рукав складным ножом и оголил плечо. Рана шла вдоль, борозда в палец шириной, кровила ровно, но не толчками. Крупную жилу пуля не задела.

— Кость цела, — пробормотал Рурк, ощупывая. — Мясо распахало, а кость цела, вам повезло. — Он выхватил из коробки марлевый пакет, вскрыл зубами и прижал тампон к ране. — Держите вот так, давите. Давите крепче.

Он присыпал борозду желтым порошком из бумажного пакетика, сульфаниламид, из старых армейских запасов и наложил поверх толстую подушку марли. Туго, оборот за оборотом, примотал бинтом, пропустив его под мышкой и через плечо, чтобы повязка не сползла.

Затянул и закрепил концы. Работал он быстро, руки дрожали, но дело знал. Кровь проступила сквозь повязку и остановилась.

— Так надо подержать, — сказал он, отдуваясь. — До больницы дотянете. Только вам врач нужен, да поживее.

Он вскочил и обтер окровавленные руки о снег.

— Телефон. Тут есть телефон?

— Линию обрезали, — сказал я. — Не работает.

— Тогда я вниз, к шоссе. — Рурк уже подхватывал камеры с земли. — На повороте, у заправки, будка есть, я мимо нее ехал. Оттуда вызову скорую и полицию штата. Десять минут туда, десять обратно. Держитесь, слышите? Не отключайтесь.

Он кинулся к машине и прыгнул за руль. Мотор взревел, машина выкатилась задом к горловине, развернулась и, мазнув фарами по деревьям, понеслась вниз. Красные огоньки задних фонарей запрыгали по грунтовке и пропали за поворотом.

Я остался один на крыльце, прижимая повязку и глядя на истоптанный черный двор.

Рурк вернулся быстрее, чем обещал, минут через пятнадцать. Влетел в горловину, бросил машину посреди двора и выскочил наружу.

— Едут! — крикнул он. — Дозвонился! Скорая из Гэлины и патруль штата, сказали, что будут через двадцать минут, дорогу знают. — Он перевел дух, опустился рядом на ступеньку. — Как вы?

— Живой пока, — ответил я.

Мы сидели на холодном крыльце и ждали. Я заметил, что Рурк, отдышавшись, снова взялся за камеру, ту, что с телеобъективом.

Привстав, он тихо и украдкой навел ее на двор, неподвижные тела и на выбитые окна сторожки. Щелкнул затвором. Перевел кадр. Щелкнул снова.

— Ты что делаешь? — равнодушно спросил я.

Рурк не опустил камеру.

— Делаю свою работу, — отозвался он, не оборачиваясь, наводя резкость на дом. — Мистер Митчелл, я три года ждал этой ночи. Три года моя папка лежала в ящике столе, а напечатать нельзя. — Щелчок затвора. — А теперь у меня снимки. Оба клана, вместе, ночью, с оружием, напали на федерального агента. Вон, это же Эрл Диллард, собственной персоной, а вон тот личный помощник Роя Харлоу. Такое не каждый день увидишь. Такое вообще раз в жизни увидишь, если повезет дожить. — Он опустил наконец камеру, глянул на меня, в глазах у него мелькало нечто шалое и лихорадочное. — Простите. Но я не могу не снимать. Это уже не зависит от вас и от меня. Это теперь напечатают на первой полосе, никакой редактор не запретит, потому что вот они, снимки. После такого их всех вытащат на свет божий. Ради этого стоило ждать три года.

Я не нашел, что возразить. Да и сил на спор не осталось.

Крови я потерял немало, теперь это начало проявляться. Двор перед глазами начал мягко покачиваться, черные пятна на снегу расплывались, звуки доносились как сквозь вату.

Холод отступил, сменившись странным вязким теплом. Это тепло было хуже холода, я знал, что оно от слабости, но противиться ему не мог. Плечо уже не жгло, а тупо ныло, будто чужое.