— Ничего не можем сделать. Потому что город у нас давно уже весь наркоманский, и мы своими скромными силами не можем бороться с таким явлением, как наркомания.

Конечно, мне был обидно. Две недели я терплю на своей земле наглый свинарник. Я вышла на улицу. Тачка была на месте. Они оттуда смотрели на меня, как роботы. Разговаривать тут бесполезно.

Я и не стала разговаривать, я позвонила нашему прорабу.

— Вы представляете, — говорю, — что творится! У меня за магазином машины чужие паркуются. Свою поставить негде. Как бы мне этот проезд перекрыть? Может, колышки какие-нибудь вкопаем?

На следующее утро часиков в десять я приехала к магазину и начала хохотать. Прораб и два его таджика не могли понять, чем я недовольна. Они хотели как лучше, поэтому вкопали мне не колышки, а двухметровые столбы из железной трубы, и весь проезд в укромное местечко между рощей и моей стеной затянули железной сеткой. Замаскированная листвой, эта сетка была незаметна. В укромном месте прораб-максималист приварил садовую калитку и повесил на нее тяжелый замок. Когда я увидела счет, мне тоже стало смешно. И сетку, и столбы талантливый прораб продал мне по второму разу, они остались у него от моей же собственной стройки. Пока мы с ним стояли, торговались и смеялись, к магазину подъехала наркоманская машина. Дилеры остановились перед заграждением. Уставились на меня, потом позвонили кому-то и уехали. Куда уехали? Не знаю, не спросила. Я же маленькая женщина, я не могу своими силами бороться к таким огромным явлением, как наркомания. С меня достаточно того, что на моем законном пятаке наркоманов нет.

Через недельку-другую ко мне прискакали подружки из поселковой администрации.

— Соня, у нас проверка в рамках городского рейда. Мы проверяем все магазины на соблюдение порядка. Так… у тебя все вроде бы нормально… Только урны! Твои урны нужно перекрасить в белый цвет!

— Да что вы говорите! В белый? А мой зеленый вам не нравится?

— Нет, не положено в зеленый. По нашим правилам теперь все урны должны быть белые. А перед входом нужно обязательно поставить красный ящик с пескосмесью. Мы дадим тебе адрес, ты поедешь и купишь там красный железный ящик…

— Зачем мне этот красный ящик?

— Соня! У тебя остановка, общественное место! Ты обязательно должна установить железный красный ящик на случай пожара. Иначе мы будем вынуждены наложить на тебя штраф за административное нарушение!

— Хорошо, — зверея, поинтересовалась я, — но только что-то я не помню, где еще стоят такие ящики? В ГУМе? В ЦУМе? В гипермаркетах тоже не видела. В театре?.. Не видела… Неужели стоят? Или нету? А там народу будет больше, чем на нашей остановке…

Шутить они со мной не стали, а вручили заготовленное предписание: в кратчайший срок установить, согласно какому-то постановлению сумасшедшего Петровича, красный ящик с пескосмесью. Этих предписаний у меня накопилась полная папка. На Новый год мне присылали предписание украсить магазин новогодними игрушками и гирляндой, как будто я без них не догадалась. Есть предписание убирать снег в снегопад, листву в листопад… Смешно, а, между прочим, на каждую бумажку нужен лист, конверт, зарплата секретарше и бензин для казенной машины, на которой они эти предписания развозят.

— Что за пескосмесь? — спросила я.

— Аа-а-а… Это мы сами тебе привезем.

Ну, ящик я купила, как просили. Только тетки из администрации забыли отгрузить мне свою любимую пескосмесь.

Меня рассекретили. Вчера у меня в магазине побывали мои однокурсницы, Аллочка и Нино. Обычно я встречалась с ними в центре города, в том огромном торговом центре, где любит гулять наша Жанна. Мы виделись нечасто, потому что подружки мои — страшные карьеристки, и у них совершенно нет времени. Я всегда подъезжала первая и ждала в каком-нибудь кафе, пока они разделаются со своей ответственной работой. Полчаса ждала, иногда больше — это было нормально. «Подождешь, если что? — просят они меня. — Тебе же все равно нечего делать». Да, я не спорю — подожду, что-нибудь в магазинчиках померяю, понюхаю, чтобы время скоротать. Если сравнить мою жизнь, спокойную, домохозяйскую, с их полосой препятствий, то получается, что мне и правда нечего делать.

Нет, про детей, про ужин, стирку даже мне не говорите. Разве это дела? Я сама всегда смеялась над теми красотками, которые свою домашнюю работу преподносят как великий труд и обижаются на неблагодарных мужей, которые не оценили их ужин. Да, безусловно, преподносить все это так и надо — великий труд, само собой, цену нашим женским ручкам нужно набивать, но обижаться… бесполезно. Не ценят, ну и что? И вы бы тоже на их месте не ценили. Восхищаться нами, домохозяйками, и нашим борщом никогда не будут. В лучшем случае снисходительно погладят по спинке, как муж мой иногда, и скажут: «Да-а-а… Мышь моя. Ты превзошла саму себя!» Это если голодный, а если обедал с партнерами… А что вы хотели? Миром все еще правят деньги. Положите на стол пачку новых банкнот, на салфеточку, рядом с ножом и вилкой, тогда ваш ужин зазвучит убедительнее.

Мне и не снились такие нагрузки, которые выдерживали мои подружки-карьеристки. Нино командует пусть не очень большой, но все-таки телекомпанией, ответственность связала ее по рукам и ногам. Аллочка лет пятнадцать сидит в заточении на какой-то загадочной должности в крупном банке. А я всегда была свободна, и поэтому никогда не обижалась, если Алла опаздывала на наши встречи или просто отменяла их в последний момент. «Все отменяется, — звонила она, — я в запаре. Тут к шефу ломится комиссия… Мне некогда вообще! Не обижайся, ладно?» Что обижаться? Все понятно: шеф, комиссия, пожар, татары, печенеги, ураган…

Нино загружена ужасно, она все время то на съемках, то на монтаже, и вечно у нее какие-то дела в каких-то общественных комитетах, не считая мужа и ребенка. Домой приходит поздно, ей постоянно некогда, поэтому наши встречи обычно совмещаются с шопингом. Так все забавно происходит… Нино бежит по бутикам, как марафонец, хватает шмотки, меряет, швыряет, платит на ходу и тут же отвечает на телефонные звонки. А я бегу за ней! Не вижу ничего перед глазами, не слышу, что она мне говорит. Спросила вроде только что, как там моя мама, но тут же в ленте новостей появляется блузка, Нино спрашивает, подходит или нет, и звонок от коллеги, и красный ценник… Вдруг посередине зала она тормозит и швыряет свою груду шмоток.

— Все задолбало! Давай хоть кофе выпьем, пока Алка не пришла.

Мы плюхаемся на диван в кофейне, я с удовольствием вдыхаю аромат из чашки. Нино ругается на жизнь.

— Моя жизнь превратилась в автопилот! Я давно уже ничего не чувствую, мне некогда! Живу, как робот! И никто не поверит, как все это достало! Все думают, что если у человека есть статус, деньги, то и счастье само собой прилагается. Только мама родная меня пожалеет! Я ей совала тут деньги недавно: «Возьми, говорю, с папаней в отпуск съездишь…» Она заплакала: «Девочка моя! Ну почему ты у меня такая несчастная! Ведь ты сейчас такая молодая и красивая! Тебе нужны женские глупости, тебе нужны платья в цветочек, а ты все время на часах, все время за рулем…» — Нино глотает кофе одним махом и быстро концентрируется: — Кстати, сейчас надо пойти поискать чего-нибудь в цветочек.

Я киваю на рекламный баннер, который висит в торговой галерее, там фото Нино и реклама ее телекомпании. То есть, конечно, не ее, а того монстра, который является собственником. Под баннером стоит наша Аллочка и делает селфи.

— Ну, во-о-от… — она кривляется. — Сейчас надо придумать какую-нибудь подпись в Фейсбук…

— Пошли скорее, — тянет ее Нино, — мне платье нужно срочно! В цветок…

— Ну подожди, — сопротивляется Аллочка, — еще один кадр… Надо же мне похвалиться известной подружкой…