Вот так всегда со мной, моя страсть обрывается резко, как бричка в пропасть. Неважно, что или кого я разлюбила: мужчину, с которым у меня был дикий роман, писателя, чьи книжки я мусолила несколько лет, красные платья, или вот как сейчас — зверушку… Моя любовь умирает скоропостижно, и может быть, это лучший вариант для умирания любви. Не могу выяснить только одно, что у меня сейчас с мужем.

Целый год мы смотрели друг на друга, как сонные мухи, но в последнее время Тигр снова начинает меня возбуждать.

Наверное, это из-за денег. Я начала немножко зарабатывать, и это сразу отразилось на моей самооценке. Когда я в себе уверена, я обожаю всех. Я заметила, когда у меня в магазине хорошая выручка, Тигр сразу лезет обниматься, не может устоять перед моим огненным шармом. А когда у меня в кассе дохляк — он тоже холодный. Деньги, конечно, тут косвенный признак. Скорее всего, тонус наших отношений повышается, потому что впереди замаячили новые перспективы. Тигру предлагают выгодный контракт за границей. Все еще пока не точно, он только начал переговоры… А уже приятно! Впереди замаячили новый проект, новая жизнь, перемены… Это всегда возбуждало нас обоих. Но речь сейчас не про мужа, я хотела рассказать про Жорика.

Противного толстого крыса я выбросила на улицу. Это случилось в тот день, когда умерла его жена, нежная маленькая крыска Честер.

Честер не была такой эффектной, как Жорик, но выглядела миленькой, ее мех был похож на светлую норку. Я даже начала подозревать китайцев, что свои норковые шубы они шьют из декоративных крыс.

Честер была совершенно ручной, я могла спокойно носить ее в кармане, а когда я забрала из магазина их клетку домой, то и выпускать, и Честер всегда находилась в одном и том же месте — под раковиной. В отличие от этого амбала, она умела сама открывать и закрывать свою клетку, она любила прогуляться, ей было интересно, что за жизнь вокруг. Жорик в этом смысле был тупой и ленивый, ограниченная скотина, он не хотел узнавать ничего нового и никогда не выходил из клетки, даже если Честер оставляла открытой дверь. Пока ее не было, он сидел в углу, как мышь, и нервно грыз сухарик, я с кухни слышала скрежет его страшных зубов. На уме у него были только секс и жратва, и как только возвращалась Честер, он тут же начинал к ней приставать.

И все как у людей! Сначала он устраивал семейные разборки. Он хватал ее своими короткими толстыми лапками и обнюхивал поспешно с ног до головы. Новые запахи, которые она приносила, его пугали, он сразу хватал свою крыску за шкирку и начинал противно пищать ей в мордочку, как ревнивый муж, который спрашивает: «Где была? С кем? Чем от тебя пахнет?» Его блестящие усы при этом забавно шевелились, а маленькая Честер в ответ на придирки хлестала его по щекам.

Вы бы видели, как смело и весело она это делала. Как настоящая женщина, она хватала его одной лапой за нос, а второй лупила по наглой толстой морде! И толстая тварь все терпела! Жорик на свою жену никогда не огрызался. Он ждал, когда она успокоится, а потом хватал ее за талию, его цепкие крысиные пальцы впивались ей в бока, и так они мирились. После секса Жорик добрел, сворачивался в клубок, в середину ложилась Честер, и он ее поглаживал по спинке длинным розовым хвостом.

Конечно, я прохлопала момент, и своих первых детей Честер родила рядом с этим монстром. Я думала, он их пожрет, но Жорик испугался процесса и забился в уголок.

Я отсадила Честер с детьми в другую клетку. Утром пришла проверять и вижу — клетка пуста. Честер перетащила всех детей в мой бельевой шкаф, устроив гнездо в нижнем ящике, именно там, где лежали носки моего мужа.

Носки пропали, но я сама была в том виновата, не знала, что сосновые опилки грызунам вредны. Я затащила крысиный выводок в другую клетку, постелила там сено и тряпки, и поставила эту клетку недалеко от Жорика. Он подходил к решетке, попискивал, но Честер было на него наплевать.

Все женщины устроены одинаково. После родов крыса фанатично занялась детьми. Это были прекрасные крысята, толстые, блестящие, веселые. Честер носилась с ними как ненормальная. Их было двенадцать, они росли очень быстро, через две недели уже открыли глаза и начали грызть, но Честер все равно ловила их за шкирку и загоняла в гнездо, чтобы накормить молоком. Ей не удавалось собрать весь выводок, пока она хватала одного, другой уже убегал. И вот смотрю я на нее и думаю: «И что? И что мы так гордимся своей любовь к детям, если даже обычная крыса любит своих детей. И стоит ли вообще называть любовью этот природный инстинкт?»

Когда я поняла, что эти слоны уже выросли, я забрала детей у Честер, она мне разрешила, я обычно спокойно лазила к ней в клетку голой рукой.

Честер снова была свободна и гуляла по дому. А Жорик уже заскучал. Когда она пробегала мимо его клетки, он вставал во весь рост, держался за прутья и подтягивался на носочках. Смотрел такими грустными армянскими глазами, что однажды Честер не выдержала и открыла клетку.

Вторые дети появились рановато, возможно, Честер еще не успела отдохнуть. Из десяти крысят трое были полумертвыми, их она сразу сожрала. Еще троих мелких и вялых я выбросила, чтобы ей было легче. Осталось всего четыре, и с ними она возилась честно, но ее движения не были такими резвыми, как в первый раз, и мне показалось, что шкурка ее потускнела.

Все это время Жорик спал. Ничего, кроме жратвы и секса, его не интересовало. Ни охота, ни собирательство. Я начала терять к нему уважение. В конце концов, не такой уж он мачо. Тык-пык — и до свидания. Я решила поберечь уставшую крыску и не пускать к нему хотя бы месяца три-четыре. Но Честер оказалась дурой, как все бабы. Она опять открыла клетки, и растаскивать крыс уже не имело смысла. Они опять зажили одной семейкой, Честер укладывалась спать в его объятиях, а этот трус посматривал одним прищуренным глазком по сторонам.

Третий помет ее окончательно угробил, крыса была истощена, она болела, на шерсти появился неприятный желтоватый оттенок. Половина детей родились мертвыми, остальных она сама передушила и после этого слегла.

Она не ела, не вставала, не пускала к себе Жорика. Он перестал к ней приставать после того, как она прокусила ему нос. Потом у нее отнялись задние лапы. Я прикрутила поилку ближе к ней, направила шарик с водой к ее мордочке, но скоро вода перестала убавляться.

Честер умирала, а Жорик смотрел на нее из своего угла. Он свернулся в клубок, спрятал нос и, как собака, прислушивался. Когда у Честер начались конвульсии, она выползла на передних лапах подышать. Через минуту Честер колотили судороги, а Жорик боязливо отвернулся и грыз сухарик.

После этой нервной жрачки я его разлюбила. За что? За все! За то, что он такой же, как все мужики. Эгоист, животное, сволочь. Пусть отдувается один за всех!

Я вытащила его клетку на газон, под тонкие березки. Открыла. Жорик, разумеется, не двинулся. Покидать теплое местечко эта скотина не собиралась. Тогда я просто взяла и вытряхнула его из клетки вместе с мусором. А он еще сопротивлялся, пытался удержаться на верхних этажах, хватался за прутья, пищал… Лапы у него были страшно цепкие и сильные, я не могла с ним справиться. Пришлось размахнуться сильнее и шандарахнуть клетку о березовый ствол. Мерзавец не удержался и выпал. Он спрятался под деревом в куче засохших листьев.

Ни капли мне было его не жалко. И более того, уже на следующий день я завела себе Васю. Вася был добрым рыжим крысенком. Да, не такой это был монстр, как Жорик, зато не кусался. У него была интеллигентная мордочка, на которую я примерила игрушечные очки.

Как-то часиков в двенадцать в магазин заскочил молодой приятный мужчина и попросил оставить у нас объявление. В двух остановках от нашего магазина он нашел собаку, эрдельтерьера, мальчика. Собака крутилась одна возле пивного ларька.