У меня созрели планы. Уезжаю за границу, подписываю контракт с издательством, ухожу с головой в книжки, а в магазине оставляю Жанну управляющей, и пусть она присылает мне отчеты по электронной почте и переводы на карточку. Чудесно! Я уже готова была рассказать об этом Жанне, но решила немного подождать, пока все окончательно определится и с книжками, и с заграницей.

И вдруг приходит Жанна на работу вся в слезах и говорит, что дочери придется ехать на операцию.

Лорик вернулась с последнего обследования с плохими вестями. Врачи обнаружили, что опухоль выросла. Она была еще не самых страшных, но уже угрожающих размеров. В это же время подошла очередь на бесплатную операцию, и врачи сказали, что нужно решать.

— Операция — это риск! Они вскрывают череп! После такой операции некоторые умирают! А некоторые на всю жизнь остаются калеками! У нас еще есть время подождать, — рассуждала Жанна, — опухоль еще не критическая…

И тут же срывалась на слезы:

— А если мы сейчас откажемся сделать это бесплатно, неизвестно, что будет потом!

Никто не знал, почему опухоль начала расти. Жанна считала, что Лорик пропускала свою гормонотерапию. Она ей часто звонила напомнить «Таблетку выпила? Ты выпила? Ты точно выпила?» Лорик считала, что у матери паранойя. В двадцать лет невозможно поверить, что какая-то опухоль, которую к тому же не видишь и не чувствуешь, сведет тебя в могилу. Тем более поверить трудно, что такое может случиться в один момент. Сейчас идешь по улице, а через час — прощай, как будто бомба взорвалась.

Лорика стали готовить к операции, она проходила повторное обследование и заодно спешила сдать экзамены на факультете, и мы с Жанной опять работали два через два. Она охотно соглашалась выходить и в мои дни, на работе она отвлекалась от своих тяжелых мыслей. И опять начала терзаться:

— За что нам это? Ну за что? За чьи грехи мы платим? Может быть, за грехи моей матери? Может быть, Лорик платит за бабушку? Говорят же, до седьмого колена…

Я молча слушала и опять отвечала:

— Не знаю.

Конечно, я сочувствовала Жанне, но, кроме чувств, меня беспокоили еще и насущные вопросы. Если мой муж все-таки принимает приглашение на новую работу, а все к тому идет, и нам придется из страны уехать, то что тогда мне делать с магазином? Скорее всего, бизнес придется продать.

До операции оставалось еще больше месяца, и Жанна немного успокоилась. Она охотно как ни в чем не бывало болтала со своими любимыми клиентками. Я наблюдала, как она спокойно слушает бред, который они ей рассказывали, и думала, интересно, она слышит вообще или нет.

— Вы знаете… у нас тут женщина одна к священнику ходила… У нее кошка окотилась, опять принесла ей шесть штук, а вы же понимаете, сейчас по весне у всех котята, куда же их пристроишь… Конечно, утопить придется, пока глаза еще не открыли… И вот она быстрее к батюшке, спросить его, грех это или не грех. И священник сказал ей — не грех. Вот так вот. Священник сказал, не грех. Из воды в воду — не грех, а на улице бросить голодным — это грех.

Жанна кивала в нужные моменты и улыбалась, но наши постоянные клиенты замечали, что она изменилась, и спрашивали:

— Что с вашей Жанной случилось? Не заболела ли Жанночка?

— Да стройка у нее, — я отвечала. — Устала вся…

Жанна мгновенно состарилась, ее недовольные губы были теперь крепко сжаты, она забыла съездить к своей парикмахерше, и под черной краской появились седые волосы. Но все свои обязанности она выполняла как прежде, в магазине был порядок, клиентов она обслуживал так же внимательно, выручка у нас росла. Жанна задерживалась в магазине и после закрытия, так что мне приходилось ее выгонять. Я уже закрывала, и тут она вдруг кидалась вымыть полы, и я отнимала у нее швабру: «Жанна, уймитесь, чешите домой, завтра мой день, я сама все помою».

Она приходила и в мой рабочий лень, заглядывала на минутку по пути, тут же начинала заниматься цветами или двигать товар на полках, или просто цеплялась за меня разговорами.

— Это же такая дорогая операция! Слава богу, что очередь наша подошла… А некоторым не везет, некоторые не успевают… И хорошо, что это делают у нас! А то в Германии вообще разоришься, а у нас это делают. Нейрохирургия, ты понимаешь, они же вскрывают череп и оперируют на мозге. А там же счет на долю миллиметра! Чуть в сторону хирург заденет — и все! Может быть парализация. Так что мы решились… Сейчас делаем повторное обследование. Опять деньги…

Да, обследование тоже стоило денег, но муж у Жанны зарабатывал достаточно, его доходов хватало на семью. Жанна приходила в магазин и брала сверхурочные не от большой нужды, она просто боялась оставаться дома. Поэтому отпуск она не взяла, и дополнительные выходные тоже.

Ко мне вернулась старая проблема — второй продавец. Поговорить об этом с Жанной было невозможно, она сразу же начинала махать руками и делать страшные глаза.

— Не нужен нам второй продавец! Зачем? Лорик выйдет из больницы летом, через месяц она уже сможет работать. До лета мы с тобой продержимся. Если надо, я могу работать каждый день, мне все равно.

Мне не нужны были ее аргументы, я хотела только предупредить. Поэтому не отвечала ничего, только повысила Жанне зарплату. Не могла же я ей сказать, что даже при хорошем исходе таких операций восстановление занимает минимум полгода. К тому же мои личные планы… В общем, я снова повесила на сайтах объявление.

Требуется продавец — таких вакансий больше всего. Продавцы требуются постоянно на разные уровни продаж. И большинство из тех, кто звонит по этим объявлениям, понятия не имеют о том, что такое продажа.

Да, представьте себе, у нас половина продавцов не умеют вообще продавать. Они, по сути, никакие и не продавцы, а просто подавальщицы. «Чего вам? Консерву? Возьмите. С вас три сорок». Все! И самое смешное, что большинство хозяев мелкой розницы это устраивает. Они научили своих куриц говорить «Еще что?» — и рады. Я запретила своим продавцам задавать людям этот идиотский вопрос, я вообще запретила задавать напрягающие вопросы, то есть те, которые заставляют человека думать или вспоминать.

Допустим, клиент просит:

— Мне корм для собачки.

— Какой корм? — спрашивает обычный продавец.

И мне такой продавец не нужен. Потому что он напрягает клиента — ведь если бы клиент знал, какой ему нужен корм, он назвал бы марку. А если молчит, значит, эту марку должен определить продавец, он должен сделать выбор за человека. Потому что уставшие люди не любят, когда их заставляют делать выбор в шесть тридцать вечера после работы. Для того чтобы клиенту помочь, не нужно задавать вопрос: «Какой вам корм?» — а нужно спросить: «Для какой собачки?» Это вопрос не напряжный, про свою собаку всем говорить приятно.

Сложного в этом нет ничего. Просто эти кошелки, которые ко мне приходили, ничего продавать не собирались. Они задавали мне всего лишь один вопрос: как часто у вас инвентаризация? Никого не интересовали премиальные проценты, всех парила недостача. — Бери любую, — говорил мне муж, — постепенно научишь.

— Я не могу, — мотала головой я, — мне стыдно перед клиентами. Если я выставлю в свой магазин смоляное чучелко, я обанкрочусь за три месяца. Я нарабатывала свою базу два года! Конкурентов полно! Чтобы людей удержать, мне нужна артистка!

— Перфекционизм — вещь полезная… — рассуждал Тигр, уплетая из банки зеленый горох, — но в умеренном количестве. Ты забываешь, что у тебя не театр, а магазин. Какую ты хочешь артистку? Возьми вменяемую бабу и учи ее быстрее. Времени у тебя, кстати, немного. Я решил согласиться, остались только формальности. К концу августа мы уже должны переехать.