— Она умерла от инфаркта, как мой отец. Мы сами виноваты. Спустили с цепи кавказца. Он зашел в дом и сразу нашел ее клетку. Он слишком резко к ней подошел. Только сунул к ней морду — и она умерла от разрыва сердца. Сегодня похороны, — сообщил Людвиг.

Я испугалась, что за этим последует приглашение на панихиду, но тут Людвигу позвонила его дочка, она спросила:

— Папа, у нас уже все готово. Ты приедешь прощаться?

Людвиг с грустью улыбнулся, посмотрел на часы и ответил:

— Дети, я работаю. Похороните без меня.

Муж Жанны целый день мотается по заказам, он занимается строительной отделкой, в основном тут же, в нашем районе. Поэтому она в курсе, у кого какая штукатурка, паркет и прочее.

Народ у нас ударился в дизайн не на шутку. Я видела у одного дома большой навес из красного пластика. Из-за этого всю улицу прозвали улицей красный фонарей.

Но сейчас это редкость, теперь не то, что в девяностые, на свой вкус уже никто не надеется, все вызывают дизайнеров. Людям хочется создать свой особый мир и спрятать его обязательно за высоким забором.

Кстати, на ковку Жанна насобирала, теперь сидит с каталогами, выбирает эскиз. Ей очень хочется красоты и покоя. Всю жизнь она убегала от своего трудного детства и пыталась построить свой идеальный мир. Идеальная семья, идеальный дом, идеальный ребенок… Все это логично было бы разместить в идеальном городе… С этим оказалось сложнее, наш городище Жанна считает жлобским, и мириться с этим не хочет. Она пытается себя немножко обмануть. Жанна играет в такую игру: как будто она живет не тут, не в промышленном центре России, а в другом городке, который она подглядела где-то в иностранных фильмах-сказках. Понарошку в этом городе все красиво, как у нее в оранжерее, цветочки, фонарики, лавочки, ковка опять же… И каждый день, подъезжая к своему забору из итальянского кирпича, она делает вид, что не видит все эти ямы на разбитой дороге. Она пытается не видеть весь наш мусор и представляет себе, что в этом городе все вежливые, все друг друга знают, при встрече радуются, «как дела» говорят…

Поэтому она так любит ездить в тот большой торговый центр, где работает ее дочка. Это целая деревня у нас в центре города, Жанне доехать туда — всего минут пятнадцать. Она прикатывает туда после работы, гуляет по галереям, заходит в кафе с фонтанчиком, смотрит в настоящем ручье на красных рыбок… Кормят в этом кафе, если честно, не очень, слишком уж проходное это место, но Жанна уверяет, что все очень вкусно. Она гуляет по магазинному граниту и тащится, и забывает всю эту грязь и непроходимые лужи возле своего дома.

В последнее время у нас открылось много атмосферных заведений. Все занялись дизайном, декорациями, все играют, все делают вид, что мы живем в чудесном месте. Жанна нагляделась там, в каком-то ресторанном кабинете, и заказала для себя маленькую золотую клеточку — не для птички, а для дизайна, чтобы поставить ее на подоконник, зажечь внутри нее вечером свечу и так сидеть с блаженной мордой: мы в сказке.

Я тоже играла в свою атмосферу. Заходишь ко мне в магазин, и кажется, что прыгнул в аквариум. Это все из-за цветов. Они стояли на стеклянных полках во всю стену, с подсветкой. Вечером их было видно с дороги. Тут же прыгали яркие попугайчики, задумчиво смотрела на тебя шиншилла… Жить можно было припеваючи. По утрам летом, перед работой, я успевала съездить на речку. Я делала вид, что живу в заповеднике.

Всего несколько остановок по нашему тракту — и вот тебе, пожалуйста, озеро. Это была старица нашей реки, тихое место, чистая вода, лилии, кувшинки, травка… И рядом лес, и это все практически в городе.

К несчастью, жлобье из Пролетарского района знало про мое озерцо. Летом они приезжали сюда толпами, привозили свою жратву, свое вонючее пиво, врубали свою идиотскую музыку… Плавать они в большинстве своем не умеют. Заходят в воду, скрючившись от холода, пару раз присядут там, как курицы, и возвращаются на лежбище. Или какой-то самец нырнет с разбегу, метров двадцать проплывет — это у них считалось особой ловкостью. После них по берегу пройти было невозможно, всю свою грязь они бросали на месте, а на следующий день, как ни в чем не бывало, стелили свои покрывала прямо сверху вчерашних объедков. Их младенцы ползали в куче окурков и рыбьих хвостов, болтали своими противными писюнами, тетки с небритыми подмышками разговаривали матом со своими детьми… Хорошо, что вандалы появлялись не раньше десяти, и ранним утром на озере никого не было.

Я приезжала туда часиков в семь, в полвосьмого, и тоже, как Жанна, как весь город, играла в игру — представляла, что понарошку это озеро мое. Я проезжала засранный пляж и останавливалась дальше, за камышами, где стояли одинокие рыбацкие мостки. Там не было песка, поэтому вандалы своих следов тут не оставляли.

Туман, тишина, и никого, только какой-нибудь коршун кружит. Я плавала среди белых лилий свои полчаса, потом заворачивалась в теплый халат и прямо так садилась в машину. От реки я медленно выезжала по широкому лугу, чтобы утром зарядить себя этим пейзажем. Небо над рекой было слишком сочным для нашей тусклой местности, утренний свет золотил лилии, вода казалась густой и фиолетовой, как фруктовое мороженое. А противоположный берег был таким крутым и высоким, что маленькая белая избушка, которая стояла одиноко на вершине, казалась игрушечной.

Иногда я останавливалась на пляже, точнее, на этой свалке, которую устроили жители Пролетарского района, и выпускала там своих солдат. В коробке от ботинок у меня сидели переросшие крысы, те, которых не удалось вовремя продать. Я выпускала их в кучи мусора, это было мое маленькое биологическое оружие в борьбе с господством мирового жлобства.

Жалко одно — я не сделала фотографии, у меня не осталось ни одного пейзажа. И был ли тот берег таким уж действительно высоким, и была ли вода фиолетовой — проверить теперь не придется. Сейчас проезд на это озеро закрыт.

В одно прекрасное утро я прикатила ополоснуться и не смогла проехать. За ночь на дороге поставили шлагбаум и будку со сторожем. На столбах был натянут красный транспарант, на нем было написано: «Строительный кооператив «Старица». Продажа земельных участков. Проезд к воде платный, сто рублей с машины. Пешком проход свободный».

Я не хотела платить. И пешком проходить не хотела. Да, я могла бы доскакать до своего моста, поплавать и вернуться к машине… Но мне расхотелось купаться. Я привыкла садиться в машину сразу же после плавания, в банном халате, мне не хотелось, чтобы какая-то морда и тут диктовала мне свои предписания.

Я вернулась домой, искупалась под душем. Мне даже показалось, а не глюк ли это был у меня? Как такое возможно? Чтобы кто-то прихапал себе целый берег? Я возвращалась потом еще раз, проверить. Нет, это был не глюк. Береговая линия вопреки закону стала частной. Видимо, не только меня это взбесило, все шлагбаумы на берегу были поломаны. Их быстро починили и полностью перепахали все объезды, весь прибрежный луг, на своей машине я теперь не смогла там проехать.

Возле будки с охраной сделали платную стоянку, для жлобов поставили палатку с пивом, на пляж подшвырнули немножко песка, поставили значок «нырять запрещено» — сделали вид, что благоустроили берег, от которого осталась жалкая полоска. Пара бомжей крутилась возле переполненных мусорных контейнеров.

Я развернула свою машину и больше в этом озере никогда не купалась. Я поняла, что все наши с Жанной игрушки в чудесный город — это просто детский лепет. Какая тут клеточка! Какая свечечка! К чему вся эта ковка, когда за порогом сразу же начинается море вонючего хамства.

Сейчас у меня куча разных дел, свой бережок и озеро я не вспоминаю. Но вы бы знали, в каком расстройстве я возвращалась домой в то последнее утро! Была бы у меня тысяча крыс, а лучше сто тысяч крыс, я бы их всех натравила на этот свинарник, и особенно на ту свинью, которая продавала нашу землю. Кто это сделал, Петрович или начальники повыше — я не знаю. Пусть на этот вопрос отвечают серьезные мужчины. Я помолчу, я просто маленькая женщина, хозяйка скромного зоомагазина, и не было у меня никогда ни озера, ни берега… Мне только казалось, что все это мое.