— На Лебяжье опять вскрыли два кредитных автомата, в который раз уже за месяц. В магазине на Садовом умыкнули партию хронометров, чистая работа, без взлома. На Вознесенском инцидент с омнибусом… Барышня, вы к нам?

Анна не сразу понимает, что барышня — это она. Ее внимание приковано к узкому петляющему коридору, за которым находятся каморки для допросов. Сколько раз она прошла этим коридором? Сколько часов там провела?

— А это не барышня, — охотно поясняет Прохоров, — вернее, барышня, но не только. Наш младший механик, Анна Владимировна Аристова, прошу любить и жаловать.

— Андрей Васильевич Бардасов, — неожиданно благожелательно представляется усатый, — титулярный советник.

Она кивает, потом пугается, что этого мало, и осторожно улыбается.

— Меня Григорий Сергеевич прислал, — поясняет, показывая тяжелый ящик с инструментами. — Починить определитель.

— Сюда, — Бардасов толкает спрятанную между шкафами дверь, проводит ее в просторную кладовку, где стоит нечто настолько любопытное, что Анна тут же забывает о всех бедах, очарованная. Это не похоже ни на один механизм, ей известный, это нечто нелепое из чугуна, латуни и черного дерева, будто вдохновленный безумец скрепил вместе части от разных машин. Она узнает массивную станину, похожую на основание печатного станка, увенчанную сложной системой рычагов. Рядом, за стеклянной панелью, мерцают и переливаются десятки шестеренок, напоминая арифмометр, но в гигантском, почти пугающем масштабе. Махина в два человеческих роста, с паутиной тяг и рычагов, кажется застывшим металлическим чудовищем.

— Господи, — Анна влюбленно проводит пальцами по нагретым механическим манипуляторам. — Что это?

— А, не знаете, — Бардасов улыбается с легким молодым азартом. — Новейшее детище нашей науки, самый современный способ борьбы с преступностью. Экспериментальный образец, таких штук пять по всей империи, но я верю, что будущее за механизмами. Сюда заносятся светописные портреты всех взятых под стражу. Как оно работает, не спрашивайте, я в этих перфокартах совсем не силен.

Анна, увлеченная изучением штифтов и луп, рассеянно кивает, ей не терпится разобрать это чудовище, понять, как именно оно устроено. Это ведь инженерный шедевр — бездушный, затратный и невероятно сложный в обслуживании, но шедевр. Как же далеко шагнул этот мир без нее!

— Вот здесь — три точки смазки, про которые явно все время забывают, а главная приводная шестерня не рассчитана на сильные перегрузки, — бормочет она себе под нос.

Значит, все, против чего они с Раевским боролись — развивается и процветает. Никто не подхватил выпавшее знамя, никто не вышел на баррикады. Люди просто приспособились. Собственная жизнь кажется такой смешной, если как следует об этом подумать.

— Вижу, вы знаете, что делать, — одобрительно говорит Бардасов. — Позаботьтесь о нашей любимой игрушке.

И он уходит, оставив ее в блаженном одиночестве. Лучшее время за это утро, за все прошедшие восемь лет — только Анна и то, что она на самом деле понимает и умеет. В сосредоточенности ее работы нет суеты и тревоги, одно успокоение.

И благодать грубо нарушается резким хлопком двери — реальность снова тут как тут, всегда готова к новому нападению.

— Наш-то вернулся от его превосходительства, — интимно шепчет Прохоров, смешно округляя глаза. — Злющий, что сатана, видать здорово ему накрутили хвост. Анна Владимировна, голубушка, пойдемте быстрее.

— Куда? — теряется она.

— Александр Дмитриевич собирает отдел на совещание.

— Мне тоже там полагается быть?.. Но к чему?

Прохоров хватает ее под многострадальный локоть, тянет за собой.

— Понимаю, никому не охота. Надо потерпеть, Анна Владимировна, да не вздумайте огрызаться, хуже будет. Я помню ваш характер, норовистая вы…

— Была, Григорий Сергеевич, была. Нынче я и сама не знаю, какая, — с удивительной откровенностью признается она, пытаясь поспеть за ним. Это все оттого, что Архарова после вчерашнего видеть гадко. Она еще не готова к новой порции унижений, прежние бы с себя смыть.

В кабинете уже все, они с Прохоровым приходят последними. Анна торопливо забивается в самый дальний угол, не поднимает глаз. Можно ли кого-то ненавидеть так сильно, что даже воздуха не хватает?

— Григорий Сергеевич, что у нас? — голос Архарова резок, нетерпелив, и Анна увлеченно начинает воображать, как его только что отчитало начальство и как этот мерзавец потел и краснел на ковре у неведомого превосходительства.

— Новое дело студента Быкова с Вязкой улицы, — рапортует Прохоров. — Да там ерунда какая-то, Александр Дмитриевич. Якобы у него из сейфа украли некое изобретение, способное выводить из строя простейшие механизмы.

— Виктор Степанович, ваше заключение?

— А меня не было на месте преступления, — ехидно информирует Голубев. — Григорию Сергеевичу взбрело в голову взять с собой младшего механика. Вот, извольте взглянуть, что за отчет она начирикала. Какая-то тарабарщина, право слово.

Анна закусывает губу и исподлобья следит, как листы бумаги ложатся на стол. Архаров даже не пытается их прочитать, вместо этого он коротко уточняет:

— Анна Владимировна?

— Все изложено, — скупо отвечает она, оскорбленная сверх всякой меры поведением главного механика. Она же все крайне понятно описала!

— Теперь своими словами, — настаивает Архаров.

— Своими словами, — она поворачивает голову и объясняет исключительно Голубеву, — студент Быков создал компактный акустический резонатор, способный вызывать деструктивные колебания в металлических компонентах механизмов. Прибор действует избирательно, на определенной частоте.

— Или же студент Быков сочинил байку про резонатор, — парирует Голубев. — А на самом деле хранил в сейфе украденные цацки.

— Изъятые чертежи подтверждают, что мыслил он в верном направлении, и резонатор вполне может существовать. И это действительно опасная штуковина.

— Да неужели? Все граммофоны Петербурга в опасности?

И какое ей дело, в конце концов! Опомнившись, Анна пожимает плечами, не желая тратить усилия, чтобы доказать свою правоту. Такого рода изобретения всегда оставляют за собой след, так что рано или поздно этим заносчивым сыскарям придется разбираться с последствиями. В любом случае, к ней это не имеет никакого отношения.

— Что по сейфу?

Голубев с Прохоровым молчат, и тишина тянется и тянется, а тягучий, тяжелый взгляд Архарова прилип к Анне намертво, никак не высвободиться. Мутная злость преданной собакой толкается в грудь. Как же он вчера сказал?… «Вы вдруг решили стать образцовым сотрудником? Надеетесь получить медаль?»

Да в конце-то концов! Если они не желают верить эксперту — пусть поверят преступнику!

— Мы с Раевским подобные фокусы проворачивали, — четко говорит Анна. — Лилечка действовала по классической схеме: заказала прибор, а когда студент взбрыкнул — просто прислала подельников. Сейф Рыбакова вскрывается за семь минут, если знать серийный номер. И поверьте, это работа не дилетантов, а специалистов. Мне ли не узнать почерк коллег.

Кажется, можно услышать, как дышит каждый из мужчин в этой комнате. На подоконнике бьется муха. Прохоров неловко крякает, а Архаров невозмутимо кивает.

— Принято. Григорий Сергеевич, отнеситесь к делу студента со всей серьезностью.

И по тому, как резко сужаются глаза Голубева, Анна запоздала понимает, что только что, своими руками разрушила и без того призрачную надежду на спокойную службу.

Впервые Раевский поцеловал ее на свалке списанных автоматонов. Это произошло совершенно неожиданно, и Анна, прежде прятавшая свои чувства под ста замками, стыдно расплакалась.

После истории со «Стиходеем» в салоне Левина Анна чувствовала себя заинтригованной и смущенной. Раевский с первого взгляда поразил ее воображение не только своей красотой и неуловимым флером таинственности, но и тем, что сразу встал на ее сторону.