— Безумие какое-то, — осуждает Прохоров. — Кому нужен сейф-самоубийца?

— Тем, кто хранит нечто более ценное, чем золото. Секреты, — Анна проводит пальцем по внутренним стенкам. — Здесь ничего не горело. Вскрыли аккуратно.

— Ну-с, сударь, — повторяет Прохоров, — и что же у нас украли?

— Барышня права, — горько отвечает студент, — секрет. А вернее — идею!

Анна слушает его, попутно открывая ящик с фотоматоном. Она рада, что может сделать это под ненадежным прикрытием дырявой ширмы, когда никто не сверлит ее взглядами.

— Несколько месяцев назад я познакомился с дамой. Она назвалась Лилей, но это ненастоящее имя. Красивая.

— Красивая не-Лиля, — повторяет Прохоров ехидно. — Другие приметы будут?

Пока студент прилежно описывает кудри и родинки, Анна ошарашенно разглядывает содержимое ящика: медный корпус с черной кожаной гармошкой между двумя частями. С одной стороны — большое стекло в оправе, с другой — матовое стеклышко поменьше. К нему ведет резиновый шланг с грушей. Это еще зачем?

— Лиля заверяла меня, что у нее очень ревнивый муж, и велела никогда, ни за что даже не приближаться к ее дому и не искать с ней встреч. Когда у нее появлялось время, она сама приходила в мою квартиру, и… надо ли продолжать?

— Боже сохрани, — шутливо отвечает Прохоров. — У нас вон Федька еще не женат. Испортите мне сотрудника!

— Григорий Сергеевич! — смущенно тянет жандарм и сам же смеется.

Студенту, кажется, не до веселья. Он продолжает со звенящей злостью:

— Лиля жаловалась, что ее соседи мешают ей спать по ночам, громко включая граммофон. И я пообещал ей сделать некое устройство… которое выводило бы из строя простейшие механизмы. Помню, Лиля тогда недоверчиво рассмеялась и заявила, что пусть мое устройство будет заодно и бонбоньеркой. Она обожает конфеты…

Рядом в ящике лежат стопки тонких алюминиевых листов в черных конвертах. Анна достает один — он холодный и липкий на ощупь, с резким запахом. Пластина тут же покрывается разводами от ее пальцев.

— Глупости, — звучно зевает Прохоров. — Или вы хотите сказать?..

— Я создал резонатор, — торопится со словами Быков. — Вы же понимаете: у любого механизма есть своя резонансная частота, на которой он колеблется с максимальной амплитудой. Это как камертон. Если правильно подобрать частоту и направить на нее сфокусированный акустический импульс, можно вызвать механический резонанс. Пружина не ломается, она просто… перестает быть пружиной. Она начинает вибрировать с такой силой, что не может выполнять свою функцию. Ригель буксует, шестеренка проскальзывает…

— Анна Владимировна! — досадливо зовет ее Прохоров. — Что городит этот грамотей?

Она торопливо убирает от лица склянки с жидкостями — одна пахнет уксусом, другая — нашатыркой, укладывает их обратно в гнезда и выглядывает из-за ширмы, не поднимаясь с колен.

— Проверяли? — спрашивает у студента. — Работает?

— В том-то и дело! — он взволнованно взмахивает руками и добавляет горестно: — Работает.

Они встречаются глазами: два человека, которые прекрасно друг друга понимают.

— Не переживайте, — говорит Анна, — вряд ли ваш резонатор способен наделать много бед. Вот разве что граммофон выведет из строя, музыкальную шкатулку, может, часы.

— То есть вы создали бутоньерку-вредительницу? — Прохоров поднимает взгляд от блокнота, ухмыляется. — Действительно?

Студент покаянно опускает голову.

— И что же не отдали своей Лилечке?

— А она и не Лилечка вовсе, — вскидывается он. — И мужа у нее совсем нету… Актрисулька в задрипанном театре, я туда Верочку водил, а Лилечка на сцене в трико… Тьфу!

— Вот так великая любовь разбилась о трико, — глубокомысленно изрекает Прохоров. — Значит, оставили резонатор себе.

— И прогнал обманщицу! Она ко мне как ни в чем не бывало — шасть! А я ей в лицо — уйди, подлая лгунья!.. Громкая вышла сцена, мы едва Лизу не разбудили.

— Каков пострел, — восхищается вдруг жандарм Федька.

— Сейф-то откуда взяли? Весит поди сто пудов.

— Купил на барахолке. Тридцать целковых отвалил, это с грузчиками.

Прохоров присвистывает. Сумма действительно неподъемная для студента, и вопрос — откуда дровишки — осязаемо повисает в воздухе.

— С первого курса копил, — студент правильно расценивает густое молчание, — на взятку!

Прохоров крякает и прикрывает блокнот рукой, будто у того слишком длинные уши.

— Ну ты думай, что говоришь, — одергивает он.

— Так не я взятки придумал… Думаете, дешево получить направление на самый задрипанный аристовский завод? На кафедре за такое пятьдесят рубликов и сдерут… Да что уж теперь, — и он безнадежно машет рукой.

— Поедешь с нами, — Прохоров встает, — все подробно распишешь — как выглядела твоя бутоньерка…

— Бонбоньерка.

— Всё одно. Что за театр, где барышни выступают в трико. Кто знал, как вскрыть сейф.

— Так никто!

— Да что ты, ни Верочка, ни Лизонька, ни кто там еще у тебя выспаться норовил… Анна Владимировна, вы так и не закончили с фотоматоном?

Она сглатывает и понимает, что тянуть больше некуда.

— Я не умею, — признается отчаянно и словно наяву слышит ледяной голос отца: «Как это прикажешь понимать?»

— Ну разумеется, — Прохоров чешет в затылке. — Вы не умеете, я не умею… Чего сразу не сказали? Я бы Петьку взял.

— Я покажу, — студент срывается с табурета и подлетает к Анне. — Сначала пластину надо макнуть в проявитель…

Она слушает его подробные объяснения с горячей благодарностью. Это так странно: признаться в своем невежестве и не получить в ответ ушат ледяного презрения. Ничего плохого не случается, вместе они щелкают пружинным затвором, наводят объектив на сейф. Кажется, будто за всю свою жизнь Анна не встречала никого отзывчивее студента Быкова, хоть это наверняка неправда.

— А уничтожить резонатор у вас рука не поднялась, да? — спрашивает она, когда жандарм уходит опрашивать соседей, а Прохоров осматривает окна и двери.

— Не поднялась.

— Вы напишите секретарю Аристова, — шепчет Анна, не зная, как иначе выразить переполняющие ее чувства, — только идею, ни в коем случае не прикладывайте чертежи, а то эти промышленники умыкнут все ваши наработки. Кривошеев переулок, дом 13, Зотову лично в руке. Он вас не упустит.

— Да ведь это так, ерунда, — сомневается студент. — Вот если бы я паровики-экипажи мог тормозить…

— То скорее всего, это бы печально закончилось.

— И то верно… Но кому понадобилась эта игрушка? — восклицает он, снова сердясь. — Ведь ни на что серьезное она не способна.

— Люди, — откликается Прохоров философски. — Прут всё, что плохо лежит.

— Да ведь хорошо лежало! — кипятится студент. — Сейф-то надежнее некуда.

— Серийный номер, — говорит Анна. — Ваша Лиля сейф видела?

— Когда скандалить пришла — заходила на кухню за водой. Чтобы в лицо мне плеснуть, — с некоторой даже гордостью вспоминает любвеобильный гений.

— Григорий Сергеевич, когда мы работали с такими сейфами, то у нас на рыбаковском заводике был прикормленный человек, который передавал расположение кнопки на конкретной модели, — объясняет она. — Ну а вскрыть замок не так уж и сложно. У меня бы на это ушло не больше семи минут.

— А? — студент подпрыгивает, оглядывается на нее в изумлении.

— Я же говорил — ценный специалист, — удовлетворенно констатирует Прохоров.

В красном свете лаборатории всё кажется странным и будто крупнее. Погружая пластины в кюветы с проявителем, Анна внимательно запоминает объяснения Пети и досадует, что из него плохой учитель. Он путается в словах, делает длинные паузы, перескакивает с одной мысли на другую и повторяет без необходимости уже понятное.

Вот кто умел легко растолковать даже самые сложные темы, так это ее отец. Самый тупоголовый студент с его лекций выходил просветленным. Маленькой Анна любила ходить с отцом в университет и слушать непонятные термины, формулы и определения, которые наполняли ее сердечко спокойствием и восторгом. Ей казалось, что нет никого красивее и умнее, чем папа.